Я стол накрыл на шестерых...

«Печально – им, печален – сам, Непозванная – всех печальней.» М. Цветаева, «Всё повторяю первый стих...»

      — Что ты. Тебе спасибо.       Локи откидывается на троне, глядя вслед уходящему брату. Самозабвенная улыбка, словно внезапно прорезавшееся в пасмурный день солнце, освещает его лицо.       Алый плащ Тора взметается в последний раз, и брат скрывается за дверями. Локи удовлетворённо кивает, вновь окутываясь зелёной дымкой.       В следующее мгновение Один Всеотец крепче сжимает Гунгнир, вторая же рука нежно оглаживает подлокотник трона, будто стан возлюбленной.       Первый день правления окончен. Сумерки плавно перетекают в поздний вечер. Все, включая царя, расходятся спать.       Пройдя знакомой дорогой, Локи берётся за ручку двери — и недоумевает, отчего та не поддаётся.       Рядом вырастает стражник:       — Вы хотите войти в покои царевича, мой царь?       Локи готов хлопнуть себя по лбу: ноги привычно привели его к своим покоям, когда отныне ему надлежит ночевать в одиновских. Выкручивается он — как и всегда — на ходу:       — Откройте. Хочу взглянуть, как жил мой сын.       — И… оставьте меня, — добавляет он после того, как дверь услужливо распахивается. — Скорбь моя велика…       Оставшись один, зажигает магический огонёк и окидывает взглядом собственные покои. Зелёное покрывало на ложе. Чёрные с золотом стены. Большой стол для магических экспериментов. Нигде ни пылинки, нет духа запустения — Фригг постаралась…       Больше некому.       Локи подходит к столу. Книга, которую он читал в то злополучное утро, так и осталась лежать раскрытой на той же странице.       Пальцы бездумно проводят по развороту книги, по отполированному дереву столешницы. Выбивают тревожную дробь на краю стола. Поправляют упавшую склянку с высохшим составом.       Не оглядываясь, бог обмана идёт к выходу.       Локи никогда не думал, что ложе Одина настолько неудобно. Золотые борта «ладьи» словно норовят сжать новоиспечённого царя в недружественных объятьях. Бог обмана ворочается, но так и не может заснуть в первую ночь правления.       Поднявшись с первым рассветным лучом, царь выходит на балкон. Солнце подсвечивает Асгард розовой дымкой, играет на золоте дворцовых крыш. И тяжесть бессонной ночи испаряется, словно роса в лучах утреннего светила.       «Моё! Наконец-то это всё моё!..». Локи жмурится от удовольствия. Ему всё же удалось добраться до желанного трона — давней мечты. Сила Одина, мощь Тора — ничто не устояло пред его хитростью.       …Опьянённый властью, Локи велит отлить себе статую — и поставить её у главного входа. Пусть все смотрят на того, кто веками был тенью!..       Он возвеличивает себя — устами якобы скорбящего отца. Отыгрывается за века незаметности. О Торе он не говорит ничего плохого, опасаясь вызвать подозрения, — и ничего хорошего, вовсе не упоминая о нём. Никак. И асгардцы, каждый день слыша о младшем сыне Одина, потихоньку начинают забывать старшего.       Чем бог обмана безмерно доволен.       Локи всё устраивает: власть, дворец, трон, возможность отдавать приказы и команды. Для него не становится сюрпризом и то, что у царя много рутинных обязанностей: в своё время он изучал их с куда большим прилежанием, чем Тор.       Локи всё устраивает.       Днём.       Ночи же он вынужден проводить в покоях аса, которого считал своим отцом, чьё одобрение так отчаянно пытался заслужить. «Глупец!..» — злая, горькая улыбка трогает губы бога обмана. Локи рад бы забыть… но это удаётся лишь днём — при блеске Золотого Чертога в солнечных лучах, вожделенного трона, приятной тяжести Гунгнира в руке.       Ночью приходят тени прошлого. Слишком многое вершилось в стенах этой небольшой, больше похожей на склеп, чем на царские покои, комнате. Здесь он, устроив сложную многоходовку, без тени сомнения убил родного отца — ради доброго слова отца приёмного. Здесь мать обнимала его как героя, как спасителя… он до сих пор помнит охвативший тогда восторг. Он готов был торжествовать триумф, готов был забыть о прошлом, лишь бы его признали — тогда он ещё верил в эти глупые сказки… Но пришёл Тор, чёртов Тор в чёртовом красном плаще, с чёртовым Мьёльниром — и мать тут же бросилась обнимать его. Каким-то шестым чувством Локи уже тогда понял, что ему не заслужить признания этой семейки. Но упорно отгонял эту мысль, всё ещё на что-то надеясь. И, лишь повиснув над Бездной, услышав жёсткое «Нет!» — утратил последнюю надежду.       Или обрёл свободу. От иллюзий.       Локи рад бы не вспоминать, но не может. Два года в темнице он справлялся с проклятьем памяти, но тогда не было главной раны.       Фригг.       Локи не может простить её смерти ни Тору, ни Одину. Два здоровых мужика, два воителя, демон бы их побрал, два сильнейших бога не смогли защитить женщину!.. Единственную, кто тепло относился к Локи — и единственную, кем дорожил он сам.       …Бог обмана не хочет признавать: это себе он не может простить её смерти.       Локи велит перенести в царскую опочивальню зеркало из покоев Фригг.       — Пусть хоть что-то постоянно напоминает о моей царице, — говорит он — и почти не лжёт.       Разумеется, это не единственная причина.       Трюки, обман, актёрство, иллюзии — родная стихия Локи. Раздолье для трикстера, для бога обмана, коварства и озорства. И он наслаждается, играя старого царя.       Поначалу.       Потом накатывает необъяснимая усталость. От постоянного пребывания в чужом теле. От необходимости контролировать себя, следовать чужим привычкам, словам, походке — сутками напролёт. Локи великолепный актёр, и ради трона пошёл бы ещё не на такое. Но, вечерами падая в «ладью», бог обмана чувствует себя слишком вымотанным для того, кто наслаждается победой.       Он всё чаще смотрит на собственную статую не из тщеславия, а затем, чтобы вспомнить, как он на самом деле выглядит.       Поздним вечером, оставшись один, он подходит к зеркалу, и в неверном свете факелов становится собой. И, глядя на своё отражение, почти физически ощущает желание поговорить с кем-то в таком виде. Побыть тем, кто он есть — настоящим.       Но отныне для бога обмана это непозволительная роскошь.       — Локи… Мой бог, ты… прекрасен…       Горячий шёпот. Сладость губ. Едва уловимый аромат рассыпанных кудрей.       — Ло-о-оки…       Одежды почему-то нет. Хорошо. Тёплые ладони на плечах. На груди. Вновь нежные губы. Опаляющее дыхание. Рваный вздох Локи.       Руки спускаются к талии. Обвивают, захватывая в нежный плен. Он сдаётся без боя. Он готов навеки стать пленником столь очаровательной тюремщицы.       Ладони перемещаются ниже. Медленно, будто дразня — или ему, распалённому, так кажется?.. Нетерпеливый, жадный стон. Локи подаётся вперёд не то что бёдрами — всем телом — вжаться, вчувствоваться…       И падает в Бездну.       Мириады звёзд проносятся мимо. Локи кричал бы, но горло перехватило.       Страсть и страх, восторг полёта, красота космоса, ужас падения — от многообразия эмоций начинает кружиться голова.       Локи крепко, до рези в глазах, зажмуривается…       И просыпается.       Бог обмана с облегчением оглядывает сейчас почти родное золото потолка и стен. Привидится же такое… То ли кошмар, то ли…       Локи сбрасывает ставшее слишком жарким покрывало. Недвусмысленная реакция тела напоминает о белых стенах темницы, откуда он выбрался лишь недавно. Ему исправно приносили пищу для тела и для ума — но глупо было бы ожидать, что мать привела бы ему дев для постельных утех.       Не то чтобы Локи сильно тревожила эта сторона жизни. Погружённый в книги и магию, после одержимый идеей трона, он подолгу мог обходиться без женской ласки, не испытывая особых неудобств. Но сейчас, когда вожделенный трон достигнут, отчего не расслабиться?..       Всеотец бодро поднимается с ложа, и единственный глаз его поблёскивает вовсе не по-стариковски.