Я стол накрыл на шестерых...

      Хейд снимает белый передник, что придавал весёлой по натуре деве вид обманчиво скромный. Завтра свободный от работы день, а этим вечером её ждут посиделки с Астой.       Хейд предвкушает, как, засидевшись за полночь, вдвоём они перемоют косточки всему Асгарду. Как напьются ароматного чаю с нежнейшими пончиками — Аста, хоть и садовница, стряпала изумительно. А утром можно будет и поспать подольше…       Счастливая и свободная, дева не идёт — летит по коридору. И на очередном повороте чуть не врезается в выходящего навстречу аса.       — Смотреть надо, куда идёшь, — беззлобно посмеивается Хейд, не сразу замечая, кого она чуть не сбила. Через мгновение лицо её вытягивается: — М-мой царь… Простите, я так неуклюжа…       Бог обмана окидывает взглядом служанку. Хорошенькое личико. Белокурая прядь, трогательно выбившаяся из причёски. Стянутая шнуровкой платья аппетитная грудь. Пышные бёдра, подчёркнутая пояском талия… Локи не знает, на что первое смотреть.       Кашлянув, отвечает:       — Прощаю. Знаешь, милая, принеси-ка мне воды. В горле что-то пересохло.       Кивает на ближайшие двери:       — Я пока здесь посижу. Отдохну.       Хейд, поклонившись, убегает.       Царь, проводив её взглядом, заходит в покои. Там лежит и храпит кверху брюхом какой-то ас. Локи проводит ладонью у него над головой, что-то шепча. Ас лишь причмокивает губами во сне и дальше выводит трели носом.       — Вот же музыкальный попался, — тихонько ворчит бог обмана, перетаскивая аса под окно и прикрывая портьерой.       Ещё одно заклинание изолирует покои от храпа — Локи подозревает, что белокурая красотка не оценит подобной музыки.       — Мой царь, я принесла, — звонкий голос заставляет его развернуться и принять из проворных рук чашу.       Локи пьёт не спеша, смакуя каждый глоток.       — Я могу идти, мой царь? — спрашивает Хейд.       — Уже? Торопишься? — вздыхает он. — И впрямь — что молодой прекрасной деве скучать в обществе старика… А я как раз хотел было попросить тебя составить мне компанию. Ночи мои холодны и печальны с тех пор, как царица покинула нас, — Локи внутренне передёргивается от упоминания матери в подобном контексте, но играть так играть. — Если бы ты согласилась скрасить моё одиночество…       Хейд, не будучи дурой, быстро соображает, к чему клонит Один.       — Это приказ? — уточняет она.       — Ну что ты, что ты! — машет тот рукой. — Разве мог бы я приказывать столь прелестному цветку!.. Смиренная просьба, не более.       Сказано, однако, таким тоном, что Хейд понимает — спорить себе дороже.       Проклиная про себя старого хрыча, которому приспичило подомогаться, дева принимается распускать стягивающую грудь шнуровку. Лёгкое платье падает к ногам, следом — сорочка.       Обнажившись, Хейд укладывается на заботливо расстеленное ложе и слегка расставляет согнутые в коленях ноги. С трудом подавляет смешок, наблюдая, как царь, погасив единственный источник света — чадящий светильник на стене, начинает раздеваться сам.       «Пять минут можно и поскучать, — думает асинья. — На большее Одина всё равно не хватит. Если у него вообще что-нибудь получится…»       …Это была последняя связная мысль девы на сегодняшнюю ночь.       Аста, привыкшая вставать с восходом, в этот раз спит дольше обычного. Вчера напрасно прождав подругу, так и не притронувшись в одиночестве к пончикам — что было весьма досадно — она заснула лишь к середине ночи, недоумевая, как могла Хейд забыть о ней.       Настойчивый стук в дверь. Сонная, асинья медленно идёт открывать.       Хейд вваливается в дом на подгибающихся ногах, и с хозяйки мигом слетает сон. Аста помогает подруге добраться до кресла и сесть. С тревогой наклоняется к ней:       — Что случилось, Хейд? Где ты пропадала? Ты не ранена? — с возрастающим беспокойством спрашивает Аста, замечая разрумянившееся лицо Хейд, её совершенно растрепавшуюся причёску и дрожащие даже в кресле колени.       — О-ох, — наконец обретает возможность говорить гостья. — Я в порядке… Я давно не была в таком порядке… Ох, это всё Один! — с чувством произносит она.       — Один? Он на тебе землю пахал, что ли?       При воспоминании о том, как Всеотец на ней «пахал», Хейд беззвучно стонет.       — Один… ох… Он мне всю ночь покоя не давал!       Аста хихикает:       — Что же он с тобой ночью делал? Стихи небось читал? Мёд поэзии там…       — Вздумал он ко мне поприставать, — с жаром принимается рассказывать Хейд. — Так я тоже решила, что всё стихами ограничится. А он… Он меня три раза за ночь любил, — опустив глаза, шепчет дева. — Да так жарко да страстно… Глаза закроешь — так вовсе кажется, будто молодой сильный ас с тобой возлежит. Я уж грешным делом покойной царице позавидовала, с таким-то мужем…       — Да ладно! — не выдерживает Аста. — Я вообще удивлена, что Один ещё на что-то способен…, а ты — три раза за ночь!..       — А что ты скажешь вот на это? — потрясает Хейд горстью полновесных монет. Поднявшись, добавляет: — Можно, я у тебя посплю? В таком виде дома появляться не хотелось бы…       И, не дожидаясь разрешения, падает прямо в неубранную постель Асты.       Та смотрит на подругу, и недоверчивость сменяется изумлением, а после — лёгкой завистью.       «Три раза за ночь… Везёт же!»       Хейд просыпается, когда солнце уже в зените. Асты нет — хлопочет в саду.       Асинья не торопится вставать. Блаженно потягивается, наслаждаясь сладкой истомой во всём теле. Оглаживает ладонями бока, живот — и замирает, сражённая внезапной и простой мыслью.       А если она понесёт?.. Царское семя обильно полило её ночью. Не планируя свиданий и уж тем паче не ожидая встречи с Одином, Хейд давно не пила нужных отваров.       — Царь же… вдовый… — с замиранием сердцем шепчет асинья, глядя в расписной потолок дома садовницы. — И наследников почитай что и нет: царевич Локи мёртв, царевич Тор в изгнании… А значит, мой ребёнок может стать наследником трона…       Хейд резко садится. Кладёт ладони на живот, прислушиваясь к себе. Ей известно, что на столь малом сроке определить ничего нельзя, но безумная надежда заставляет вновь и вновь искать несуществующие признаки зачатия.       Поднявшись, дева наскоро приводит себя в порядок. На хорошеньком личике — выражение решимости.       Проверив, на месте ли полученное от царя золото, асинья твёрдой походкой идёт к выходу.       Ида, придворная портниха, как раз заканчивает схватывать булавками будущее платье на клиентке, когда заходит Хейд.       — Погоди минутку, — отвечает на приветствие Ида, продолжая работать. — Прошу, повернитесь вправо, госпожа…       Подколов слишком длинный подол в нужных местах, удостаивается надменного кивка знатной дамы. Стайка дев тут же окружает клиентку, помогая снять смётанное платье.       Ида с улыбкой оборачивается к Хейд:       — Что бы ты хотела?       Та, приосанившись, заявляет:       — Мне нужно платье. По последней моде. Алой ткани, с золотыми вставками, и чтобы вырез был… побольше.       Портниха склоняет голову набок:       — А золота тебе хватит — за работу заплатить?..       — Хватит, — беспечно отвечает Хейд. — Если что, попрошу Всеотца добавить… — и, проклиная свою болтливость, готова прикусить язык, но поздно: и надменная леди, и помощницы Иды поворачиваются к ней с неподдельным интересом.       — Значит, Один Всеотец оправился от смерти царицы, — медленно произносит Ида, опуская руку с зажатой связкой булавок.       — И каков он на ложе? — тоненьким, сгорающим от любопытства голосом спрашивает одна из дев.       Хейд сглатывает. На светлой её коже проступают красные пятна, но она пытается держать лицо, небрежно отвечая:       — Да какое там ложе!.. Возраст царский больно почтенный, для любовных игрищ неподходящий.       Леди, которой примеряли платье, так и стоит в одной сорочке. От цепкого её взгляда не ускользают ни забегавшие глаза Хейд, ни её внезапный румянец.       Она оборачивается к Иде и резко говорит:       — Я передумала шить это платье. Я отменяю свой заказ. Издержки будут оплачены, но сейчас я вынуждена вас покинуть.       Быстро облачившись в собственное платье, бросает последний пристальный взгляд на сжавшуюся Хейд и ровной походкой идёт к выходу.       — Спасибо, — Хейд прикрывает свежеиспечённые пончики салфеткой и собирается уходить.       — На здоровье, — отвечает подруга, откидывая со лба прилипшую рыжую прядь. Стряхивает остатки сахарной пудры с подола. — Уже уходишь?       — Да, — пожимает плечами Хейд как можно беспечнее. — Не хочу, чтобы остыли.       — К царю пойдёшь? — тихо спрашивает Аста. На что подруга смеётся:       — Да ну, скажешь тоже!.. Он и не смотрит в мою сторону, — притворно вздыхает дева. — Это я сестру хочу угостить. Давно ей рассказывала, какая ты искусница на все руки. Вот, пусть отведает.       — Позвала бы её ко мне, — предлагает Аста. — Посидели бы, чайку попили, а то и… Постой. Ты же говорила, у тебя нет сестёр, только старший брат!       — Так двоюродная сестра! — мгновенно находится Хейд. — С Ванахейма приехала погостить. Вот прямо вчера и приехала.       — Ну, привет сестре, — качает головой Аста, разглядывая алое платье подруги. Хейд никогда не одевалась столь вызывающе.       — Мой царь? — тихий скрип двери кабинета. Локи оборачивается — и приподнимает брови, не сразу узнавая давешнюю служанку в этой разряженной и размалёванной девице.       — Вот, думаю, дай спеку чего вкусного да угощения вам принесу, — воркует меж тем Хейд, проворно сдвинув бумаги, над которыми царь работал, в сторону, и раскладывая принесённые труды рук Асты. — Силы вам беречь надо, мой царь… — и, подвигая к Одину тарелку, наклоняется ниже, чтобы подчеркнуть и без того глубокий вырез на груди.       — Я не голоден, — отвечает царь.       Локи внутренне смеётся, наблюдая за жалкими потугами девы расположить его к себе. Большинство асов и впрямь становились сговорчивей после доброго обеда, но бог обмана не входил в их число.       — Ну… вы проголодаетесь потом, мой царь, — не теряется Хейд. И тут же без перехода интересуется: — Ой, а над чем это вы тут работаете? Может, чем помочь?..       Локи уже не смешно. Теперь эта девчонка вызывает в нём лишь глухое раздражение. Честное слово, ночью она ему нравилась больше — там ей некогда было разговаривать.       И это алое платье… Совершенно, на его взгляд, безвкусное. В сочетании с манерами пытающейся казаться уверенной знатной дамой служанки выглядит просто нелепо.       А ещё алый цвет напоминает неизменный плащ Тора. Что не добавляет его брату тёплых чувств.       Откинувшись на стуле, будто на троне, царь произносит:       — Корову видела когда-нибудь?       Хейд кивает.       — А породистую кобылу в полной сбруе?       Дева кивает вновь, не понимая, к чему ведёт Один.       — А виданное ли дело — добрую конскую сбрую да на корову повесить?..       Хейд вспыхивает, сравниваясь цветом с злополучным платьем.       — Ступай жевать траву и больше не суйся в конюшню, — прилетает ей в спину уже у выхода.       Асинья замирает, борясь с желанием ответить какой-нибудь дерзостью. Наконец говорит:       — А пончики всё же попробуйте, мой царь. Правда вкусные.       И что есть силы хлопает дверью царского кабинета.       — Значит, у меня не будет дитя? — переспрашивает Хейд целительницу.       Та отрицательно качает головой. Улыбается:       — Не волнуйся, ты совершенно здорова. Ещё зачнёшь, какие твои века!..       — Да уж… — тянет Хейд, не зная, радоваться ей или печалиться.       Она решает, что лучше всё же радоваться. Царевич Тор жив, и кто знает — вдруг ещё вернётся. Тогда ей с ребёнком наверняка придётся уехать, а в Золотом Чертоге и слугам живётся вольготно.       Алое платье, порванное в порыве гнева после обидных слов Одина, Хейд зашила. Случается, асинья надевает его, оставшись в одиночестве, и кружится у зеркала, воображая себя царицей Асгардской. Только уже не всерьёз.       Но иногда, прикрыв глаза, Хейд вспоминает единственную ночь с царём — и из пышной груди исторгается томный вздох, а на губах поселяется мечтательная улыбка.