Изумрудная мантия и корона из серебра

Стайлз всегда был неравнодушен к Фестралам. Было проще делать вид, что он их не видел (как минимум меньше вопросов от окружающих), но было что-то такое печально-величественное в крылатых лошадях, что подросток не мог отвести от них взгляд. Слишком много загадок, тайн и плохих примет окутывало их. Но... они были нежными и ласковыми. И находясь рядом с ними, Стайлз чувствовал умиротворение, чувствовал, как его разум успокаивается, как нигде более. Если откровенно, Стайлз был удивлен, что его Патронус не Фестрал. Подросток скользил сквозь стадо, поглаживая шкуры и морды, обменивая внимание и мягкие прикосновения на тычки носом и головой. Однако, когда Стайлз прошёл табун насквозь, он оглянулся и увидел, что теперь не один: профессор Хейл стоял на краю поляны. С того раза в библиотеке – где Питер спросил Стайлза о его отношениях с не-магами, о наличии которых он не должен был знать, и ковырнул всё ещё открытую рану, коей являлась смерть матери (и когда Стайлз ответил той же монетой, причиняя боль в ответ на боль) – они пересекались лишь на занятиях. Стайлз совсем не ожидал наткнуться на профессора вне класса, потому что знал, что это был удар ниже пояса, и он чертовски сильно ударил. И он нисколько не сожалел об этом, даже зная, что Питер не станет больше разговаривать с ним. Однако... — Профессор, - подросток поприветствовал преподавателя деланно нейтральным тоном, слегка склоняя голову. — Ты можешь их видеть, - вместо приветствия Питер лениво махнул в сторону Фестралов, жевавших траву за спиной Стайлза. — …да, - ответил Стайлз, всё так же осторожно, так же предусмотрительно, не на секунду не отводя янтарного взгляда от мужчины. Оборотень что-то неразборчиво пробормотал, но, больше не комментируя ничего вслух, направился обратно в замок, оставив очень озадаченного подростка в одиночестве. *** Корона из остролиста, такая же зеленая, как в тот момент, когда Король возложил тогда, в Запретном Лесу, вновь легла на голову Стайлза ощутимой тяжестью. Это был тяжкий груз, наполненный силой и магией, волшебной благодатью, что приходит и в сумерки, и полночь: тем волшебством, что пылает в сердце огня и мирно дремлет на переломе зимней ночи. Баланс, который непрестанно уравновешивает сам себя... Зубы, нежно царапнувшие горло Стайлза, аккуратно сжались на бьющейся жилке, трепетавшей, будто сердечко маленькой колибри. В этом прикосновении была не только нежность, но и угроза, опасность, сдерживаемая на поводке... сейчас, по крайней мере. Увенчанные когтями пальцы прошлись по выпирающим позвонкам подростка, задерживаясь на каждом бугорке и впадинке, на каждой хрупкой, как у птички, косточке, прежде чем спуститься ниже, обхватывая бедра, чтобы вздёрнуть и прижать стройное тело к ледяной стене. Распятый между холодным камнем, упирающимся в спину, и безжалостным натиском Хейлового тела, Стайлз медленно открыл глаза, встречаясь с кроваво-алым взглядом Питера, и засмеялся, и этот звук был подобен карканью ворона, такой хриплый и стылый, что мужчину бросило в дрожь, несмотря на уют и безопасность профессорских покоев. Он провел большим пальцем прямо по тонкой, нежной коже под алеющим глазом. Взгляд оборотня вспыхнул гораздо ярче в ответ на это прикосновение. Вспыхнул опасным, звериным огнём. Опасным, будто Дикая Охота, бродившая по земле давным давно, когда мир ещё был полон неизведанного, необузданного... полон сырой, неприрученной магии. — Да здравствует Король, - прошептал Питер прежде чем накрыть рот Стайлза поцелуем, полным острых клыков. *** Три утра, и где-то в профессорских покоях Питер выныривает из сновидения, распахивая глаза и упираясь взглядом в противоположную стену. Он едва может отличить явь ото сна, что цепляется за его сознание обрывками серебряной паутины, но в одном волк уверен точно... Его глаза светятся, полыхая алым. *** Три утра, и в студенческой спальне мирно дремлет будущий Темный Лорд.