Lost in the dream

      В мире, где соулмейт-системы играют наиважнейшую роль, где на каждом углу говорят лишь о «родственных душах» и где за «символическую» плату с шестью нулями, готовы выложить всю подноготную о твоем предначертанном, чьё имя курсивом выведено на запястье твоей левой руки; в мире, где с самых ранних лет в ещё совсем несмышлёные головки вкладывают слишком много информации о любви, посланной небесами, о человеке, который создан специально для тебя и о том, что конечно же ты встретишь его, максимум до двадцати лет, как-то совсем между прочим забывают уточнить, что за две тёмные сплошные линии огибают правую руку чуть ниже локтя, с самого рождения.       Намджун, в отличие от своих сверстников, узнал о значении серых полос в, без малого, тринадцать лет, когда ровные линии плавно перетекли в цифры, что начали нещадно меняться на убыль и, как оказалось, неминуемо двигаться к логическому финалу – смерти родственной души Джуна.       «5475». Именно такое число выстроилось серыми колоннами чуть ниже локтевого сгиба одним промозглым осенним вечером. Именно такое число появилось на правой руке мальчика, тогда как левое запястье продолжало оставаться девственно чистым и не было на нём ни единого намёка на проступающие буквы заветного имени.       5475 дней. Пятнадцать лет до дня, когда на этой планете, не станет лишь одного из миллиардов, не станет одного на миллиард.

***

      Летние дни стремительно ворвались в размеренную жизнь шумного Сеула, сменив долгий период весенней непогоды. Ещё вчера актуальные ветровки и зонты канули в небытие, уступая место лёгкой одежде и прохладительным напиткам.       В жизнь Намджуна же, лето влетело головной болью от навалившихся выпускных экзаменов, бессонными ночами, что потонули в клубах табачного дыма, и тонким привкусом, пусть не долгой, но уже опьяняющей свободы.       Намджуну - двадцать четыре и не известно, какой именно чёрт его дёрнул за ногу, но он выпускник медицинского института по направлению детской онкологии. Высокий, статный и нереально умный. Лучший на потоке, да и что греха таить, один из лучших во всём институте. По этому парню сходят сума, за этим парнем носятся толпы, перед этим парнем складываются штабелями, но он, пряча печаль за улыбками-ямочками, лишь пожимает плечами, мол «Не надо мне этого». А на деле - изводится весь, потому что надо, но не от всех этих людей, а от того, с кем его судьба разлучила, не удосужившись даже столкнуть.       Загруженность на учебе помогает отвлечься от ненужных мыслей, что гложут парня при любой выпавшей свободной минутке. Ким забивает свои дни подчистую, выматывает себя так, что к вечеру валится без сил. Но ночами несмотря на усталость, тонет в собственных кошмарах. Варится в котле безысходности и беспомощности. Умирает от невозможности что-то исправить и задыхается от того, что даже имени своего соулмейта не знает.       Вечер перед последним экзаменом проходит в компании пьяного кумара, фруктового аромата от кальяна и конечно же неизменной парочки друзей, что затесались в компанию к Намджуну с первых дней совместной учебы.       - Как думаете, - вглядываясь в серый, словно плывущий в белом тумане дыма, потолок, тянет Намджун. - Это правда?       - Правда, что? – тут же отзывается Тэхён и висящую ранее тишину заполняет равномерное бульканье кальяна.       - Правда, что душа соулмейта приходит к тебе после смерти? – чуть ли не шепчет вопрос Намджун и тут же морщится от вновь повисшей тишины, что теперь буквально звенит в ушных раковинах.       - Кхм, - сбоку раздаётся неловкий кашель Хосока. - Намджун, не думаю, что после шести лет обучения в мединституте... Ну, не думаю, что есть основания в это верить. Это просто сказки для детей. Ты же и сам это знаешь, верно?       Джун медленно поднимает ватную руку вверх и фокусирует пьяный взгляд на ряде серых чисел. Сердце отбивает болезненный ритм под неловкое бульканье воды в стеклянной колбе, в мозгах набатом звучит упрямое «не верно» под пристальным взглядом Хосока.       - Верно, - бормочет Намджун и чувствует, как в очередной раз разбивается сердце под звон бутылок от упавшей на них руки.

***

      Намджуну - двадцать восемь, но чувствует он себя на все пятьдесят. За плечами шесть лет мединститута, один год интернатуры и нескончаемая беготня в ординатуре. А на самих плечах, кажется, стотонный груз и вселенская усталость.       Дни для Намджуна тянутся бесконечной упрямой чередой в компании сигарет, медицинских карточек и, совсем нескончаемого потока пациентов, которые отвлекают парня от ненужных переживаний. И лишь ночами, долгими и бессонными, обуревают его мысли которые ни истребить, ни выгнать из уставшего разума не получается.        - Хосок? – Намджун заходит в ординаторскую и, наткнувшись взглядом на лежащего на диване парня, нависает сверху, перевесившись через спинку кожаного дивана. - Хосок-а.       - Мнн? – красноволосый открывает заспанные глаза и пытается сфокусировать взгляд на лице друга.       - Хосок-а, давай, я подменю тебя сегодня, а ты выйдешь за меня послезавтра? – умоляюще тянет Ким.       Чон растирает лицо ладонями в попытках проснуться и бросает взгляд на настенные часы.       - Восемь утра, Намджун, - хрипит сонным голосом парень. - Ты какого хрена тут делаешь?       - Пришёл сменить тебя после суток.       - Не спросив заранее меня?       - Ага, - активно кивает Ким. - Я подумал, ты будешь только «за». Не думаю, что ты хочешь торчать тут еще двадцать четыречаса.       Хосок вздыхает как-то совсем обречённо и принимает сидячее положение. Тонкие пальцы обхватывают кружку с давно остывшим кофе и подносят её к пухлым, чуть потрескавшимся губам.       - Блять, Нам, - выдыхает парень после того, как промочил горло редкостно дрянным растворимым кофе. - Я не хочу идти к Юнги-хёну. Договориться с этим ворчливым пнём та ещё затейка.. Мало приятного.       - Я уже договорился.       - Договорился?       - Ага.       - Когда успел?       - Ну, - Ким поднимает глаза на часы, будто бы это поможет ему вспомнить точное время. - Минут двадцать назад, думаю.       - И он не убил тебя после того, как ты его разбудил? – чуть ли не давится красноволосый.       - Он не спал, так что без потерь в нашем строю.       - Ну если так, - более оживленно говорит Чон и вскакивает на ноги, стаскивая при этом помятый за ночь халат. - То я пошёл домой. Только не забудь зайти к моим лучикам, они у меня не любят одни оставаться.       - Палаты напомнишь? – Ким наблюдает за парнем, чьё лицо озарилось чуть ли не материнской нежностью при упоминании о своих подопечных.       - Ага. Ли Минсок из 304, Ким Хваён из 310 и Сон Минки из 325.       - Зайду обязательно. Со своими познакомлю. Хотя, мне кажется дети из нашего отделения друг друга и без нас знают.       - О, в этом можешь и не сомневаться, - смеётся Хосок. - А, кстати, тебе зачем выходной то?       В комнатушке повисает тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да шуршанием одежды Хосока.       - Намджун?       - А, ну.., - бормочет Ким и поднимает потухший вмиг взгляд на друга. Он смотрит в глаза Хосока, ломает брови в напряженную линию и задирает рукав белого медицинского халата на правой руке.       «0002» выведено серыми тонкими линиями ниже локтевого сгиба. И линии эти красноречивее слов. И вздох, что издаёт Хосок красноречивее любого ответа.       Дни после суточного дежурства всегда проходят смазанной картинкой. Вот и сегодня Намджун валится с ног от усталости и, стоит голове коснуться подушки, как молодой человек тут же проваливается в беспокойный, липкий сон. Ему снится кто-то без конкретного силуэта и без четкого лица, его голос смазанный, трещит, как на старых киноплёнках, а потому и не разобрать никак, кто перед тобой, - девушка или парень. Этот кто-то зовёт Кима, машет приветливо рукой, смеётся звонко и заразительно и порхает словно сказочная бабочка по залитому солнечным светом зелёному лугу. А потом вдруг серые полосы смыкаются вокруг силуэта, кольцуют по рукам и ногам, и под фигурой всё тлеет, серостью небо затягивает. Этот кто-то кричит душераздирающе, спасти умоляет, но, как бы Намджун не бежал, как бы руки вперёд не тянул, силуэт всё дальше и дальше становится. А в небесах средь серо-чёрных туч кровавые лучи пробиваются, линии вырисовывают, что в часы и минуты складываются. Неизбежное теперь не днями, а секундами отсчитывают. И Намджун с секундой каждой осыпается, будто сгорает весь и пеплом по выжженной поляне разлетается. И со стоном чужим и незнакомым, но, кажется, что таким родным и единственно нужным погибает, очнувшись при этом в своей кровати.       На часах 23.27 и, проспав целый день, Намджун должен бы выспаться, но чувствует он себя уставшим и попросту заёбанным, будто отъебашил трое суток подряд, без сна и перерывов на обед. Ким вздыхает громко, сползает со скомканной кровати и плетётся в душ, чтобы смыть с себя больничный запах, остатки сна и мерзкое чувство беспомощности.       Холодные капли бьют по бронзовой коже, остужают и приводят в чувства. И вот теперь, стоя под ледяным дождём, Джун смотрит с надеждой на левое запястье, и, не обнаружив на нём ровным счетом ничего, переводит потухший взгляд на правую руку.       «10:35» пульсирует на коже серым цветом.       - Секунды забыли, - горько упрекает Ким не известно кого. - Давай, чтоб уж наверняка.       Он чуть ли не воет от отчаянья:       - Давай с долбанными секундами!       Намджун стоит и смотрит на собственную руку так, будто она виновата во всех его бедах и чувствует, как по затылку липкими щупальцами ползут мурашки, потому что, будто по насмешке самого дьявола, линии перетекают по коже. Они ползут словно змеи, обвивают и ищут своё местечко. Вьются до тех пор, пока не вырисовывают действительно жуткую последовательность.       «10:34:45».       Получите. Распишитесь.       Остатки ночи Намджун бродил по квартире словно неприкаянный. Разогретый ужин благополучно остался на кухонном столе, включенная игровая приставка мелькала на телевизионном экране стартовой страницей, а около ноутбука обосновались четвёртая кружка с нетронутым чаем и забитая подчистую пепельница.       К 5-ти утра Намджун, кажется, прошерстил весь интернет в надежде, что именно сегодня, по счастливой случайности судьбы, найдётся хоть какая-то новая информация. Но давно заученные сайты не предоставляли никакой новой информации, везде мелькали те же статьи, что и последние несколько лет.       «Правда ли, что душа соулмейта появится перед тобой после смерти?» вбил в поисковой строке Намджун, в который раз перефразировав вопрос.       И вновь одни и те же ответы. Вновь одни и те же статьи.       «Учёные утверждают, что эти ничем не обоснованные явления лишь выдумки особо отчаявшихся».       «Мужчина из Сент-Луиса утверждает что провел 24 часа со своей предначертанной, а затем она растворилась в воздухе стаей колибри».       «Детям вбивают в головы глупые сказки».       Джун тихо скулит и вчитывается в очередной бессмысленный текст, ему так нужны ответы, но он не может найти их столько лет. Так чего же он ждет сейчас?       «Если ты сильно захочешь, Джун-и, то ты обязательно встретишь своего соулмейта, - звучат в голове слова матери, которые она сказала ему 13 лет назад. - Если ты и твой соулмейт до самого конца будете ждать друг друга, то сами небеса подарят вам шанс. Верь в это.»       И Намджун правда верит. Хочет верить.       Будильник пробирается в сознание противной трелью и буквально вырывает Джуна из объятий сна, который застал его прямо за рабочим столом. Мышцы нещадно болят за компанию с головой, и Намджуну кажется, что он развалится по кусочкам, стоит лишь подняться на ноги.       Отключенный будильник оповестил, что на часах ровно восемь утра, а значит (Ким отчаянно молится всем известным и не известным богам, что это не так) на руке, прямо под локтевым сгибом должно быть «02:02». Ким бросает сонный взгляд на руку и ловит именно то, что поймать должен был как ни крути.       «02:01:24».       Намджун выдыхает долго и свистяще и, кажется, сдувается весь, как случайно проткнутый воздушный шарик. Только вот случайно ли?       Мысли в голове оседают вязкой кашей так и не успев сформироваться во что-то цельное. Джун выползает из-за стола, разгибает кое-как спину и на негнущихся конечностях тащится в ванную. Контрастный душ сбрасывает сонное оцепенение и приводит в чувства, после чего, высушив и наспех уложив пепельные волосы да натянув на себя банный халат, молодой человек переползает в кухню. Вчерашний ужин «красуется» на столе давно остывшей и покрывшейся заветренной корочкой горкой риса и такими же холодными токпокки быстрого приготовления. Ким морщится, но закидывает в пустующий желудок ужин-завтрак, даже не удосужившись его перед этим разогреть, а потом, сгрузив тарелку и одноразовый стаканчик в раковину, тяжелыми шагами плетётся в комнату.       Джун замирает напротив шкафа и, раскрыв настежь все дверцы, скользит взглядом по его содержимому. Он скептически оглядывает одежду, что висит готовыми комплектами на плечиках, перебирает шмотки, что аккуратно сложены на полках и морщится недовольно от собственной неопределенности. В сторону летят укороченные белые брюки, следом синие джинсы с разорваными коленями. Дальше на пол отправляется красная футболка с принтом, несколько классических рубашек пастельных тонов, широкий бомбер и столь любимая Кимом черная майка-алкоголичка с портретом Курта Кобейна. Всё не то. Всё абсолютно не подходит для этого дня, для этой… Для чего? Ким не знает. Прогулки в одиночестве? Встречи с предназначенным? А может и вовсе поездки в психушку, потому что, кажется, Намджун и правда сходит сума.       Проторчав перед многострадальным шкафом еще минут десять, Ким наконец отошёл к зеркалу и окинул себя оценивающим взглядом. Простая чёрная футболка и чёрные зауженные джинсы с прорезями на коленях, эффектно подчеркивающие статную фигуру, чёрная тонкая кожанка с рядом заклёпок, что перекинута через плечо, а как завершение образа чёрные же солнцезащитные очки и такого же цвета спортивные кеды.       - Ну прям жнец смерти, - усмехнулся Ким и в разрез общепринятым нормам посмотрел не на часы, а на ведущийся на бронзовой коже отсчет.       «01:09:26».       - Отлично, - вздохнул молодой человек и, подхватив с тумбочки ключи, направился к выходу. - Успеваю.       Старенький Chevrolet Lacetti, который отец подарил Намджуну на двадцатилетие, плавно скользит по городской дороге. В салоне не громко звучит бит какой-то новой и неизвестной Намджуну хип-хоп группы и он, если быть честным, Киму не нравится от слова «совсем», но пальцы упрямо отстукивают ритм по обтянутому кожей рулю. Сказать, что Джун волнуется, то на деле это значит не сказать ничего. Волнение – это вовсе не то слово, что может описать сейчас внутреннее состояние Кима. Ведь ему, видавшему виды мужчине, сейчас по-настоящему страшно. Страшно так, как не было даже перед первой операцией. Страшно так, как не было, пожалуй, никогда.       Ким не знает, чего ожидать от этого дня. Не знает, что должен почувствовать, когда оборвется последняя связующая его с соулмейтом ниточка, которой выступают утекающие, как сквозь пальцы песок, секунды. Не знает, что будет после. Не знает, что после этого «после» делать и куда, собственно, идти.       Намджун тормозит на парковке около Йоидо парка и вылезает из автомобиля. Летнее утреннее солнышко приветливо обнимает за плечи и ласкает тёплыми лучами-ладошками не прикрытую головным убором макушку. Намджун щурится, закидывает обратно в салон кожанку, хлопает дверцей и, нацепив на нос солнцезащитные очки, шагает вглубь парка.       «00:23:01».       Парковая зона только-только оживает в пол-десятого утра. Запускаются отключенные на ночь фонтаны, открываются палатки с напитками и фастфудом, а хозяева мини-рынков раскладывают свой товар. Намджун медленно бредёт по ещё совсем пустой аллее и, глядя под ноги, пытается собрать хотя бы малую часть мыслей в кучу. Зачем он приехал в этот парк? Почему нельзя было встретить и закончить этот день дома в компании нескольких бутылок соджу и разбитого, теперь уж наверняка, сердца? На что ты надеешься? На что рассчитываешь?       «00:14:43».       - Молодой человек, - вырывает из зыбких раздумий голос женщины. - Купи цветочки для своей девушки. У такого красивого парня наверняка девушка есть.       Намджун поднимает растерянный взгляд, будто пытаясь убедиться в том, что фраза действительно предназначалась именно ему, и видит перед собой небольшую цветочную палатку и невысокого роста улыбчивую женщину.       - Купишь цветочки? – вновь спрашивает она и улыбается по-доброму. – Свежие. - Да мне, знаете, не для кого, - грустно улыбается в ответ Ким, делает несколько шагов вперёд и замирает на месте.       Но разве не для кого?       Он разворачивается и оглядывает букеты пока взгляд не цепляется и не останавливается на одном единственном.       Белые лилии, разбавленные веточками жёлтого гиперикума и хаотично торчащим берграссом собраны в среднего размера букет и завёрнуты в нежно-зелёного цвета сизаль. Не броско, но, по скромному мнению самого Намджуна, со вкусом.       - Возьму этот, - указывает Ким на букет и тянет женщине деньги в размере представленной на ценнике суммы.       - Хороший выбор, - улыбается цветочница и протягивает букет Намджуну. – Уверена он понравится тому, для кого куплен.       - Я тоже, - Ким коротко кланяется женщине и, развернувшись, шагает дальше по залитой солнцем аллее.       «00:05:11».       Намджун доходит до конца парковой аллеи и выходит к небольшому озеру, что расположилось в самом сердце парка. Вокруг озера ровными рядками поселились резные лавочки, которые в свете столь раннего времени абсолютно свободны и можно выбрать любую, не опасаясь наткнутся на ворчливых стариков и сумасшедших мамочек с колясками.       Джун проходит еще несколько метров и опускается на лавочку под тенью огромного дерева. Он аккуратно укладывает букет рядом, цепляет очки за ворот футболки и оперевшись локтями о колени, прячет лицо в ладонях.       Слишком мало осталось у него времени, чтобы попрощаться с чем-то, чего и не было никогда. Слишком большая дыра расползается в сердце и зияет открытой раной. Намджун сейчас, дотащив своё тело до парка и спрятав его в тени дерева, кажется, рассыпается весь и удержать себя собранным у него ни сил, ни желания нет.       На часах «09:59», на руке «00:03:00».       Звуки вокруг до сознания доносятся глухие и далёкие будто. Весь Ким сейчас сам далёкий будто. Всё в душе отстроенное осыпается, рушится, кирпич на кирпич не приходится.       «00:01:25».       Намджун взглядом усталым руку буравит, не плачет, не ругается, судьбу не проклинает. Потому что не за чем больше. Не помогает это. Пробовали. Знаем.       «00:00:20».       Дышать себе напоминает, хотя по правильному бы и не дышать ему вовсе. Вместе с кем-то родным-незнакомым умереть. Секунды про себя отсчитывает, руки трясущиеся в замок цепляет.       5. Сердце удар пропускает.       4. Глубокий вдох.       3. Что-то летит вниз к самым ногам. И Намджун верить не хочет, но знает, что это сердце его, давно другому отданное. Неизвестно кому добровольно подаренное.       2. Выдох.       1. Разбивается. Осколками кровавыми под ногами лежит, последние свои разы отстукивает.       «00:00:00».       Намджун физически боль свою душевную чувствует. Чувствует, как обрываются ниточки, которые его с кем-то дорогим и единственным связывали. Руками себя обхватывает, в целостности удержать пытается, но не получается и он всё осыпается, как и сердце разбитое вниз опадает.       И кажется, что вот-вот исчезнет он. Растворится, как Русалочка, пеной на воде, как пепел от костра по ветру развеется, но нет, что-то упрямо его на земле этой держит. Что-то едва различимое, тонкое, будто из паутинок сотканное, но непонятное, необъяснимое, наземное вовсе.       Намджун взгляд от замерших теперь навеки цифр отрывает, букет пальцами длинными цепляет и только на ноги подняться решается, как за спиной слышит голос, что его во снах за фильтрами старых кинопленок преследовал:       - Ким Намджун?