Lost in the dream

      Умирать, как думает Ким Сокджин, совсем не страшно. Страшно жить в постоянном ожидании последнего вздоха. Страшно видеть боль в глазах родителей и друзей. Страшно так и не заглянуть ни разу в лицо того, чьё имя по утрам просыпаться помогает и словно молитва в голове звучит, хотя и вслух шепчется чуть ли не каждую минуту. А умирать, нет, не страшно совсем.       Для Джина годы тянутся длинной вереницею, они словно воды в озере стоячем – то ли есть течение, то ли нет его, - не ясно совсем. Время для Кима ресурс ограниченный, что горечью лекарств присыпан и запахом больниц пропитан, но от того, кажется, оно еще драгоценнее становится. Для Кима привычная жизнь замерла на мёртвой точке в 25 лет, когда врачи после многочисленного ряда анализов, распинаясь в извинениях, что вовремя не обнаружили и на корню не пресекли, поставили весьма неутешительный диагноз – анапластическая астроцитома. А на взгляд вопросительный добавили простым человеческим – третья стадия рака головного мозга. И, кажется, с тех самых пор, скрывая боль и усталость за вымученными улыбками, пряча страхи и переживания за пропитанными горечью молитвами и топя надежду на исцеление за многочисленными переездами и тасканием по больницам в течении трёх с половиной лет, Ким Сокджин, как человек целостностный закончился, развалился по кусочкам и забыл обратно склеиться. И лишь имя на запястье курсивом выведенное, словно заклинание держаться помогало, на ноги поднимало, заставляло верить в светлое будущее и в то, что однажды непременно у Джина возможность появится Ким Намджуна хотя бы просто обнять.

***

      29 день рождения Джин проводит в компании пищащих над ухом аппаратов, капельниц и трёх придурков-друзей, которые своим смехом и напускным весельем поставили на уши всё отделение онкологии.       - А потом, представляешь, - скулит Сэхун в попытке подавить приступ дикого смеха. - Он смотрит то в иллюминатор, то на стюардессу и на полном серьёзе орёт: “Гремлены, гремлены! Они захватили самолет и пытаются отломать крыло!”. Ты бы видел лицо бедной девушки!       - Ну, а что она прикопалась к моему Чонгуку, - пыхтит Чимин и жмётся под бок своего соулмейта. – Взглядом его буквально раздевала…       - Ты ж моя ревнивая булочка, - смеётся Чон и всё продолжает подкармливать парня праздничным тортом.       Сокджин молча наблюдает за троицей друзей, что удобно расположились в его больничной палате, с усталой, но не бывало нежной улыбкой на губах. Он так рад видеть своих друзей и факт того, что они нашли время и средства, чтобы прилететь из Сеула в Нью-Йорк, несомненно греет искалеченную душу.       Силы утекают из тела парня стремительно и его всё больше клонит в сон, но он трёт глаза и упрямо борется с болезненной усталостью, лишь бы побыть в этой атмосфере уюта ещё хоть немного.       - Господи, ну наконец-то, - выдыхает Сэхун, когда на его мобильнике начинает играть мелодия входящего звонка. – Да, добрый день. Ага. Да. Всё верно. Палата 2004. Ага. Ждём.       - Кто это? – спрашивает Джин, едва Сэ успевает закончить разговор.       - Сюрприз, - отмахиваются парни и смотрят на друга с заговорческими улыбками.       Джин хмурит брови и выжидающе смотрит на дверь палаты. Он вообще-то сюрпризы не любит, о чем друзья стопроцентно знают. У него этих самых сюрпризов в жизни и без того достаточно было. Дверь распахивается внезапно и без стука. Молодой парень, что в последствии оказывается обычным доставщиком, здоровается и передаёт Сэхуну что-то большое и прямоугольное, завёрнутое в жесткую упаковочную бумагу.       - Вот здесь распишитесь, - просит парень и, испаряется, стоит только на листке бумаги появиться незамысловатой закорючке.       - И что это? – спрашивает Джин, когда Сэхун размещает свёрток на его кровати.       - Подарок.       - Подарок? Но зачем? Мне достаточно того, что вы здесь…       - Ну началось, - хнычет Чимин. - Вот я говорил, что так будет.       - Джин, просто возьми и открой, - говорит, как отрезает Гук.       Ким тихо вздыхает и, смерив парней взглядом, в который попытался вложить всё своё недовольство (которое впрочем потонуло в благодарности), принялся распоковывать подарок. Жёсткая коричневая бумага полетела на пол, а в руках Джина белоснежным полотном остался красоваться обтянутый заранее холст уже закреплённый на переносном мольберте.       - А ещё вот это, - улыбается Чимин и вываливает в ноги Джина здоровенную упаковку новеньких масляных красок и с десяток штук разнообразных кистей и мастихинов.       - Ох, ребята, - потерянно шепчет Джин. – Зачем вы?...       - Джин, когда ты рисовал в последний раз? – серьёзно спрашивает Сэхун.       - Недавно. Медсестра заказывала портрет своей дочери.       - Нет-нет, Сокджин хён, - перебивает его Чонгук. - Когда ты рисовал не свои вот эти портретики ради денег, а то, что тебе действительно нравится?       В палате повисает неловкая тишина и Джин, прикусив губу, отводит взгляд в сторону.       - Вот и мы об этом. Так что, рисуй.       - Спасибо, парни, - тихо шепчет Ким и глотает вставший в горле горький ком. – Правда, спасибо…       Чимин убирает с кровати краски и кисти, отставляет в сторону мольберт и, забравшись на кровать, обнимает друга. Укладывает его голову на своё плечо и ерошит смолянистые чёрные волосы.       - Перестань, хён, - бормочет он под тихие всхлипы Кима и напряжённые взгляды друзей. - Лучше отдохни немного…

***

      В последние дни Джин чувствует себя не важно. Не важно от слов «хуёво» и «абсолютно никак». Всё чаще его можно застать в режиме сна и «энергосбережения», всё больше он становится рассеян и раздражён, всё с большей амплитудой болит голова и от этой боли не спасают никакие таблетки. Джин затухает на глазах, словно давно зажжённая восковая свеча, фитиль которой поглотило рыжее пламя. Молодой человек исхудал и стал похож на старуху-смерть, несомненно красивую, но болезненно пугающую. Капельницы теперь постоянные его спутники, ведь пища, в любом её проявлении, организмом отторгается в виде продолжительных, невыносимо горьких рвотных рефлексов. Джин борется из последних сил. Борется с невидимыми костлявыми ручищами, что всё норовят его душу себе захапать. Борется с усталостью, болью и безысходностью, хотя, если честным быть, бороться устал уже давно.       Сокджин больше не молится. Сокджин больше не верит и не ждёт ничего. Чего уж ждать то, когда смерть, порог его палаты больничной день и ночь околачивает. И держится в этом мире Джин до сих пор, лишь на честном слове да на тонюсенькой ниточке эгоистичного желания, которое обращено лишь в одну сторону. В ту, где любовь его призрачная. В ту, где Ким Намджун живёт. Увидеть бы его перед смертью. Хоть глазочком. Не обнять, не поцеловать, как раньше мечталось. Просто увидеть и достаточного этого. И умирать тогда можно со спокойным сердцем.       Ким сползает с койки больничной и босыми ногами, которые его в вертикальном состоянии еле как удерживают, шлёпает к мольберту. Руками трясущимися кисть цепляет, в краску ещё не высохшую на палитре её окунает и, глаза с трудом фокусируя, линию на холсте выводит. Голова его болит нещадно, тело в ознобе лихорадочном бьёт, но он упрямо, будто от этого жизнь его зависит штрихи последние маслянистыми небесно-синими мазками наносит. Он эту картину в течении 7 месяцев писал. Всё до совершенства довести пытался, оттягивал завершение зачем-то. А сегодня, очнувшись в очередной раз от долгого полу-сна, полу-бреда, вдруг понял, что закончить нужно. Точку поставить в своей финальной партии.       Молодой человек за больничный штатив отчаянно пальцами одной руки хватается, всё на ногах устоять пытается, хотя силы его покидают стремительно, со скоростью света. Другой рукой он краски на палитру лихорадочно давит, все тюбики ненужные на пол сваливает. Тонкую кисть пальцами дрожащими подхватывает и выводит в углу холста буквами чуть корявыми и скачущими инициалы свои.       - Давай встретимся в следующей жизни? – шепчет он на грани слышимости, но от этого не менее отчаянно.       По щекам солеными ручьями-реками скользят не прошенные слёзы и срываясь с острого подбородка падают к ногам. Умирать, как думает Ким Сокджин, совсем не страшно. Страшно то, что он так и не заглянул в лицо того, чье имя ему роднее всего на этом свете стало.       Ким улыбается коротко, взгляд последний на картину бросает и отпустив себя из собственных объятий, что его всё это время в сознании держали, на пол оседает, как тряпичная кукла.