Hungry eyes

Пролог

4 мая 2017 года, пятница, 9:00

Что-то изменится.

      Привычное погружение в грезы от всепоглощающей и неизбежной скуки пришлось отложить на более позднее время. Совещание вопреки всеобщей расслабленности началось с представления нового сотрудника — молодого, перспективного, весьма типичного человека, претендующего на подобную должность, лет двадцати трех, если верить собственным глазам, и что-то около тридцати, если верить слухам. Составить анкету на нового коллегу заранее Хосок, в отличие от других, не пытался, пик его заинтересованности приходился на звучащее из уст окружающих благозвучное имя, чем всё и ограничивалось до сих пор. Впрочем, теперь Хосок бы не стал лукавить, он бы понаблюдал за этой персоной некоторое время. Как и все другие.       Им Чангюн был воплощением страха любого сотрудника компании, с кем так или иначе должен был контактировать. Молод, образован, хорош собой, возможно, умен или того хуже хитер, — и тем опаснее. В любом случае, кем бы ни был он на самом деле, к моменту его вступления в должность добрая часть персонала активно обсуждала всю его подноготную и распоряжалась полученной информацией кто как мог: кто-то нарочито скрупулезно выискивал недостатки, акцентировал прорехи в с виду безупречной биографии, осуждая, боясь или откровенно завидуя, хотя порой всё и сразу; другие же восхищались, таким образом, видимо, на бездарной лести зарабатывая себе «плюсик» от лица нового коммерческого директора или его будущих сподвижников. Всполох интриг на фоне появления Им Чангюна откровенно забавлял Хосока, по его словам, привносил в их устоявшийся и максимально скучный уклад живости и остроты. Но к кому же относился сам Хосок? К ненавистникам или же потенциальным соратникам нового сотрудника?

Что-то должно измениться.

      Хосока никогда не привлекали карьерные лестницы, обещающие вознести его на небывалые высоты, где хождение по головам как по воде — чудо или преступление по понятиям обычного нормального человека. Пожалуй, именно нормальным и хотел быть Хосок, сколько себя помнил. Иметь нормальную работу и заработок, посещать нормальные места, носить нормальную одежду, общаться с нормальными людьми. И здесь нормальность носит не характер усредненности. Нормальность — как мера собственной оценки, где норма — скорее даже не нечто неплохое, а вполне хорошее. И к этому «хорошему» Хосок и стремился, потихоньку взрослея, набираясь опыта, взбираясь по должности вверх и улучшая качество своей жизни. Немудрено, что качество жизни и нормальность были главными критериями оценивания любого нового человека на его пути, что рано или поздно ожидало и Им Чангюна.       Благозвучное имя.       Небезызвестная персона являлась ребёнком богатого и влиятельного семейства Им, владеющего мощнейшим судостроительным производством. Уже рождение в такой семье сулило успех, но отпрыск пошел дальше — получил необходимое образование за рубежом, а дальше стал действовать автономно, что во многом определило его как человека решительного, самостоятельного и возвысило над сверстниками, прожигающими отцовские деньги в угоду прихотям. По мнению Хосока трудоспособность и независимость не являлись чем-то сверх положительным. Он считал это нор-маль-ным, и ему это нравилось. Чего он не мог сказать об остальном.       Совещание проходило в обыкновенном темпе, разговоры о новом директоре поутихли, пусть интерес и не пропал совсем, обсуждения продолжились в типичном будничном тоне, как правило, навевающем невыносимую тоску. Хосок не пытался скрыть заинтересованный взгляд. Делать что-то исподтишка, уж по крайней мере на работе, вообще, не в его духе, а к его открытости приучены все, с кем он общался. Все, кроме нового коллеги, конечно же, сидящего напротив через двух человек от Хосока, и внимательно, абсолютно холодно следящего за речью генерального директора.       Прямая осанка, строгий костюм, безупречный внешний вид — всё в деталях, в их фактическом отсутствии, создавало образ неоднозначной личности. С одной стороны, вот он, Им Чангюн, собственной персоной, вежливый, сдержанный, ничего не выражающий, такой типичный и нечитаемый. А с другой, изображающий, прячущий, культивирующий в себе что-то, чего никто не должен знать. Что же? Откуда же оно взялось и почему? Что-то тайное, что-то ненормальное? Хотя, возможно, Хосоку только кажется. Но именно собственное подозрение и не нравится ему.       Хосок не такой уж и отменный психолог, но ему думается, что крепко сомкнутые губы, временами подрагивающий мизинец левой руки и общий незаинтересованный в присутствующих людях вид о чем-то, да говорит. А еще, возможно, его собственный изучающий взгляд играет в этом не последнюю роль, как-то всё же влияя на Има и в результате вызывая у старшего легкую улыбку, что, однако, вряд ли остается замеченным кем-то из присутствующих, потому что все склонны обратить свое внимание именно на новоприбывшего. В чем они все как один схожи, и это вроде бы считается нормальным.

___

      За окном стелилась майская свежесть. Глазом её не увидеть, можно только кожей ощутить, пропуская через себя. Но Хосок почему-то был уверен, что способен распознать её, просто кинув взгляд на улицу через натертое до скрипа стекло. Там, за окном, в общем-то, ничего особенного — притертые друг к другу здания, как ячейки в большом человеческом улье, рулоны раскатанного асфальта, что в совокупности с высоты девятнадцатого этажа походят на полинялый заплатанный ковер, и кусочек безоблачного неба. Наверное, именно оно вносило в общее впечатление иллюзию свежести, манило своей свободой, обещало глоток воздуха каждому запертому внутри. Такое обещание — как высшее благо, желательно, если уж не обязательно, потому что новое — это всегда хорошо. Это всегда лучше, чем его отсутствие, потому что однообразие, как бы ни хотелось обратного, вовсе не признак стабильности. И работа в компании яркий тому пример.       Им Чангюн и есть это что-то новое, свежее, в их корпоративном мире. Дня на два, на неделю, месяц, не столь важно. Важнее то, что он появился и своим появлением всколыхнул персонал, даже казалось бы равнодушно отнесшегося к новости Хосока, который после утреннего совещания ни разу не вступил в беседу с темой «Им Чангюн».       По правде говоря, Хосок был слишком занят составлением бюджета и разработкой программ — другие работники и рады были заговорить с ним о новом директоре, пытаясь вставить словечко между делом, но Шин пресекал подобные разговоры незамедлительно. Он умел концентрироваться на работе, жертвовать своими интересами в пользу неотложных дел, умел даже отбрасывать мешающие мысли прочь, за что уважало его начальство, уважал и сам себя. И чему изменять не собирался, несмотря на свой небольшой, но всё-таки имевшийся интерес, который помимо пристального наблюдения утром смог проявить себя и в другом.       Рабочий день подходил к концу, напряженная работа вкупе с непреодолимой суматохой хорошенько изнурили, потрепали утреннюю уверенность в себе и своих силах, оставляя после себя налет усталости. Стремление вырваться за пределы офиса гнало Хосока вперед, используя, видимо, какие-то резервные ресурсы. Желание покинуть здание с желанием наконец познакомиться с Им Чангюном в какой-то исключительно удачный момент пересеклись, когда Хосок, совершенно отрешенный, выжатый, покидая свой кабинет, столкнулся с ним перед самым лифтом.       Не сказать, что что-то его поразило. Ни столь удачное стечение обстоятельств, ни собственная реакция — он быстро натянул шаблонную улыбку, чуть развернулся в ожидании, в результате чего ответ последовал столь же быстро и отлажено.       — Им Чангюн, — без колебаний представился мужчина, совершая небольшой поклон и протягивая руку вперед.       — Шин Хосок, — ответил старший тем же, сжимая чужую руку в коротком рукопожатии и отмечая про себя данную привычку, явно привезенную из-за границы.       Сухие руки и сдержанная мимика никак не сочетались с острым взглядом, сканирующим, прожигающим за какие-то доли секунд. Хосок успел ощутить мимолетное несоответствие, видя в безупречных манерах отменную маскировку, а чего именно — слабости или силы, понять не успел.       Сигнал оповестил о прибывшем лифте, дверцы сдвинулись, и мужчины оказались внутри посреди незавершенного знакомства. Путь к первому этажу тянулся невыносимо долго и мучительно. Не заговори кто-то из них спустя три этажа вниз, и они расстались бы в полнейшей неловкости.       — Нас так и не успели должным образом представить друг другу, — весьма уместно заметил Чангюн с почти искренним сожалением, не шелохнувшись и даже не глядя на того, кому эти слова были обращены.       — Верно, — согласился Хосок. Он мельком взглянул на мужчину слева от себя, которого с полной уверенностью можно было назвать красивым, в еще большей степени мужественным и беспристрастным. Хосок не мог, да у него и не было возможностей уловить превалирующие черты сотрудника: его строгость, самообладание и весьма занятное отсутствие уклончивости от общения, каким сам Хосок порой грешил. Что из этого списка преобладало и что было ненастоящим, напускным? А оно было, Хосок почти не сомневался. Трудно сказать, дело ли в наблюдательности и проницательности старшего, скорее всего, в ощущении и необъяснимой полярности этого ощущения, при котором Хосока то тянуло к Чангюну, то отбрасывало от него. Чем дольше они находились наедине, тем более абсурдные идеи стали посещать Хосока, и к собственному удивлению он выдвинул самое странное предложение за день. — Может быть, нам стоит встретиться в более неформальной обстановке, чтобы восполнить этот пробел?       Губы Чангюна едва заметно тронула вежливая улыбка, но позже Хосок осознал, что это всего лишь ответная реакция на его собственную — более яркую и открытую. Им кивнул.       — Что ж, с большим удовольствием приму предложение.       Чангюн повернулся к Хосоку ровно за секунду до того, как дверцы кабины раздвинулись. Младший одарил его таким всепоглощающим взглядом, что Хосок наконец понял — не он пытался проследить за чужой реакцией, выяснить, прочесть, понять, это его читали, за ним следили и именно такой реакции от него ждали. И теперь, даже когда он наконец-таки понял это, было слишком поздно. Хосок был на шаг позади.

___

5 мая 2017 года, суббота, 13:40       Обед в одном из лучших ресторанов Сеула субботним днем в компании нового знакомого не такое уж и плохое времяпрепровождение. За прошедшую ночь Хосок пересмотрел свои взгляды на произошедшее и, наоборот, не случившееся чуть ранее. Стоило ли опасаться Чангюна? Да и откуда ноги растут у этого подозрения на двоемыслие? Хосок повстречал на своем пути огромное количество людей, самых разных: от наивных и безобидных, до непредсказуемых и действительно опасных. Со всеми он как-то справлялся, уживался, находил общий язык или вовсе отстранялся на безопасное для обеих сторон расстояние, одним словом, он добился того, что общение с людьми вызывало минимум дискомфорта, и это, как сам он думал, одна из важнейших черт для современного человека, намеренного жить. Ну или хотя бы выжить. Чангюн, готов он был поклясться, этим навыком владел не хуже его.       — Пользуясь случаем, хочу поздравить, — с истинно голливудской улыбкой начал Хосок, когда администратор оставил мужчин в отдельном от основного зала помещении, он старался быть дружелюбным, тем более, встреча вне работы была именно его инициативой. — Всё-таки не каждый день удается вступить в совет директоров такой крупной компании.       — Вы правы, — Чангюн принял поздравление и, на секунду задумавшись, вновь вернулся своим присутствием к собеседнику.       — Могу я просить об одолжении? Опустим все формальности вне работы и будем обращаться на ты?       Им явно не ожидал подобного так скоро, но предложение принял охотно. Хосоку казалось, что в тот день он выглядел человечнее и чуть более расслабленно, если сравнивать с предыдущим днем, и потому старшему было спокойнее. Может быть, всё, что думал он о Чангюне, плод его разыгравшегося воображения или какая-то нездоровая предвзятость. В самом же деле, откуда ей было взяться? Возможно ли, что это из-за внешнего вида, наталкивающего на определенные мысли? То, как Чангюн держался от начала и до конца, как выглядел и как говорил, всё это и восхищало и настораживало одновременно. Классический костюм василькового цвета, идеально сидящий и приобретенный не иначе как на Сэвил Роу, по уровню к нему дорогие эксклюзивные часы и ботинки; ухоженные, пусть и не самые красивые руки; уложенные волосы и отменный парфюм. Когда бы Чангюн не открыл рот, а делал он это, судя по тону, в исключительно необходимые для этого моменты, Хосок думал, что разговаривает не с младшим, а гораздо более старшим, чем сам, человеком. Глубина и четкость низкого бархатного голоса добавляла пару лет.       — Вот и замечательно, — вновь осветил обстановку улыбкой Хосок. — У нас ведь не такая большая разница в возрасте? Расскажи о себе.       Бледные руки продолжали покоиться на столе, а взгляд устремляться точно на собеседника. На удивление Хосока Чангюн даже не пытался сменить тему и уйти от вопросов.       — Возможно, тебе, — он выделил последнее слово, — многое будет известно. Им Чангюн, сын Им Тэкёна. Двадцать шесть лет. Три года назад вернулся из США, где получил высшее экономическое образование. Женат.       Последнее слегка шокировало Хосока, поскольку он не вдавался в такие подробности его биографии до их знакомства. Кольцо на безымянном пальце мало походило на обручальное, но теперь-то все встало на свои места.       — Что ж, вполне исчерпывающе, — отметил Хосок, мысленно раскладывая по полочкам новую информацию, тем временем официант подавал им заказанные блюда, и оба увлеклись представленной кухней.       Несмотря на располагающую обстановку и обоюдно выбранный неформальный стиль общения, встреча мало напоминала дружескую и вряд ли могла похвастаться непринужденностью. Всё же присутствовало напряжение, которое со временем должно было преобразоваться: накопиться и выплеснуться, либо постепенно сойти на нет. Вопрос лишь в том, кто какие преследовал цели, а каждый их имел, определенно.       — Что насчет тебя? — изящно орудуя приборами поинтересовался Чангюн.       Хосок ждал и даже надеялся на встречный вопрос, хотя ответ заранее не готовил.       — Шин Хосок. Двадцать восемь лет. Родился, учился и всю жизнь провел в Сеуле. Не женат.       Последние слова, похоже, вызвали особый интерес. Хосоку показалось, что глаза Чангюна сверкнули в тусклом освещении, но наваждение его быстро отступило, потому что последовал другой и более неожиданный вопрос.       — Что насчет хобби?       — Хобби? — Хосок рассмеялся. — У меня нет на это времени.       — Как и на женитьбу.       Хосок едва сдержался, чтобы не закашляться. Принесенный официантом салат встал комом в горле, а комментарий засел в мыслях. Что Чангюн хотел этим сказать? На обдумывание не было времени — замешательство рассматривалось бы как поражение, но Хосок не собирался уступать.       — Меня это пока не интересует, — предельно честно ответил он, возвращаясь к трапезе, но Чангюн, по-видимому, в объяснениях уже не нуждался. Он деловито отложил приборы, вытер губы салфеткой и отстранился буквально сантиметров на десять, прижимаясь спиной к спинке стула. Он выжидающе следил за мужчиной напротив, словно вычисляя в его поведении что-то или даже запоминая, он выглядел так, словно ему уже было известно о человеке напротив достаточно много, чтобы вести себя с ним подобным образом — несдержанно близко, деликатно, профессионально вторгаясь в личное пространсиво и используя для этого лишь внутреннию силу, давление, что не могло не напрягать, как бы Хосок ни пытался абстрагироваться. Последний не рассчитывал на искренность, но перестал понимать, когда общение превратилось в игру, и действительно ли он проигрывал. После следующих слов Чангюна он перестал сомневаться.       — Всех нас что-то интересует, — обыденный тон сменялся более жестким и напористым, — все мы рабы своих пристрастий. Порой, сущая мелочь, к которой мы возвращаемся снова и снова, готова держать нас на плаву. Надеюсь, ты найдешь то, что тебе будет интересно. Или, — Чангюн встал из-за стола, намереваясь покинуть помещение, — станешь более честным.       Чангюн удалился прежде, чем Хосок нашел в себе силы осознать, что же только что произошло и насколько его оппонент был близок к истине.

___

4 мая 2017 года, пятница, 18:13       Желанная майская свежесть обернулась неожиданно промозглой прохладой. Студеный ветер подгонял прохожих, гнал их прочь вдоль шумных шоссе. Хосок шел, почти что бежал, гонимый не то ветром, не то внутренним воодушевлением, так естественно сроднившимся с ним, что ему казалось, еще немного, и он свернет горы, пойдет против стихии или того больше — преодолеет её. Видимо, было, что преодолевать. Но всё это рвение, конечно же, было самым настоящим самообманом. Запал стих вместе со свистом ветра, что остался за дверью, и все подвиги, на какие Хосок действительно был способен, ограничивались небрежно стянутой парой туфель, оставленных у входа, и так же скинутым с широких плеч пальто. Оказавшись в пределах своего со вкусом обставленного пентхауса, Хосок заметно сник, оставляя вдохновение на растерзание ветру, а себя, теперь уже куда менее решительного, — своим внутренним бесам.       Преображения были неизбежны.       Всякий раз возвращаясь с работы, Хосок погружался в глубокие размышления, порой совсем не замечая ничего вокруг. Иногда же и наоборот, он серьезно проникался всем происходящим и практически сливался с окружением даже в самых простых мелочах. Это как-то по-особенному сильно влияло на него, ведь именно тогда он понимал важные вещи, обнаруживал проблемы — большие или маленькие, а всем, что встречал на пути, на своем коротком отрезке пути от офиса до дома, будь то за рулем автомобиля или передвигаясь самостоятельно, он наполнялся необъяснимым, но ощутимым внутренним подъемом. Такой подъем стоил значительных эмоциональных затрат, и еще больших потерь, когда все выявленные им проблемы обрушивались на него с новой силой, а сопротивляться им он уже был не в состоянии. И так каждый раз.       У Хосока были проблемы. У кого же их нет? Хотя с виду было и не сказать, что этот человек в чем-то нуждался или от чего-то хотел избавиться. Весь его внешний вид, поведение, образ в зоне досягаемости, говорили об обратном. Но ведь человек — это не только его оболочка, приятная или скверная, не только роль прилежного работника или неудавшегося семьянина. Бесконечное число масок, надеваемых ежедневно и порой совсем не сочетающихся между собой, как кусочки пазла составляют одну замысловатую картинку личности. Каждая отведенная роль, каждая взятая на себя ноша олицетворяет одну из граней единой системы, так живем мы все: одно в нас тянется за другим, преследует, дополняет. Угрюмый и необщительный днем может оказаться заботливым и любящим ночью, а терпеливый и дружелюбный — бесконечно одиноким и больным. Каждый болен чем-то, каждый прячет за спиной уродливую маску и вполне справедливо не желает осознанно кому-либо показывать ее. Доверить самую страшную часть себя — это серьезный шаг, на который не так-то просто осмелиться. Такая честь выпадает далеко не всем, не всякий способен справиться, несмотря на кажущуюся силу, со стыдом перед кем-то и тем более собой. Будучи решительным и открытым в делах, Хосок все же не был исключением из правил и имел свои секреты.       Мало кто знал, как Хосок ценил уединение. Всегда погруженный в дела, окруженный людьми, он производил впечатление довольного и нуждающегося в постоянной компании человека. Трудно было представить его в одиночестве, хотя оно и сопровождало его на протяжении всего дня, недели, месяцев и вот уже целых нескольких лет, став чем-то неотъемлемым и даже необходимым. Понимая, насколько Хосок одинок, он лишь больше избегал общения, ссылаясь на выраженную потребность в личном пространстве, что, несомненно, не являлось ложью, но и неоспоримой истиной быть не могло. Просто в какой-то переломный момент Хосоку стало даже удобно не иметь тесных контактов на фоне ярого желания их заиметь. Строго говоря, он любил одиночество ровно настолько, насколько ненавидел, и мастерски справлялся с поиском баланса между противоположными ощущениями. Это как продрогнуть на морозной улице и, войдя в прогретый дом, ощутить долгожданное тепло. Вариться в собственном соку липкого одиночества, чтобы приблизить к себе первого встречного. Ненадолго, ровно на отведенное для него время, чтобы излишне не привязываться и потом не бояться потерять. Завуалировать боязнь одиночества и нежелание привязать к себе постороннего за острой необходимостью в чьем-то периодическом присутствии — это и есть самая большая проблема. Это и есть его порок.       Вот так, сталкиваясь со своей проблемой один на один, Хосок проводил свои вечера и ночи. Бывало, что среди череды таких однообразных состояний появлялся редкий случай встречи со старым или новым приятелем, гораздо чаще — командировки и встречи с деловыми партнерами, когда Хосок ненадолго мог забыть о своей проблеме, в остальное же время он был совершенно один со своими мыслями, бокалом чего-то крепкого или ноутбуком, словом, тем, что скрашивало серость его жизни. И уж в этом, в своем спасении, он бы не признался никому.       У стен есть уши, Хосок знал об этом, но войдя в свои апартаменты предпочитал забыть, выкинуть из головы известную истину. Ему необходимо было стать собой: да, возможно, не таким приятным человеком, каким его знали многие, да, скорее всего, отвратительным и омерзительным даже самому себе. Алкоголь помогал задавить отторжение и неприязнь, не всегда, но в критические моменты. Чаще всего Хосоку хватало пары ритуальных, в полном смысле слова, глотков виски, а иногда не требовалось и их, чтобы устало раскинуться на кресле или диване, ослабить галстук и закрыть глаза. Почувствовать желанную тишину, ненавистную тишину, почувствовать торжественную пустоту в душе и колкое желание ее заполнить. И не имея никаких других средств для избавления, окунуться в другой, свой, никому неизвестный мир.       Неторопливо и как будто даже неохотно стягивая с себя официальный костюм, Хосок постепенно погружался в привычное состояние. С лица сошло последнее дружелюбие, оставляя угрюмое выражение, близкое к настоящему, и Хосок его не стыдился. Стыдился он того, что могло развеять его тоску и одиночество, раскрасить блеклый вечер. Может быть, потому, он неспешно, пусть и скромно, ужинал, подолгу принимал расслабляющий душ, стоял у окна или выходил на балкон, рассматривая вид ночного города, изученного давным-давно. Смотрел по сторонам, надеясь, что ему на самом деле больше ничего не нужно, чтобы чувствовать себя нормально, и в итоге приходил к выводу, что этого недостаточно, что этого ничтожно мало, чтобы существовать, и нужно что-то еще. Что-то горько-сладкое, липкое, тягучее, острое и пронизывающее. Удовольствие.       Когда губ коснулся вкус обоженного льдом виски, а стакан соприкоснулся с поверхностью светлой барной стойки, Хосок взглянул на большие настенные часы и погасил верхний свет. Просторная и даже большая гостиная погрузилась в полумрак, освещенная лишь немногочисленными светильниками по углам, и тем не менее, Хосок, несмотря на поздний час, не собирался готовиться ко сну. Прежде чем уснуть на огромной холодной постели одному, он нуждался в ставшем ритуалом действе, уже естественном, но все еще постыдном, отработанном до малейших деталей, чтобы раскрыть в себе некие ощущения, отвлекающие его как от одиночества, так и от страхов.       Облачившись в скромный пижамный комплект, состоявший из самой обычной толстовки и коротких шорт, он расположился все в той же гостиной, на угловом диване, установив напротив себя ноутбук, экран которого бил ярким светом посреди созданного хозяином квартиры мраком. Лицо Хосока сияло в этом свете, в то время как все остальное тонуло в темноте, он не видел себя со стороны, да и не хотел бы, но именно так чувствовал себя укрытым даже от стен собственного дома. Он не подозревал о том, как преображается каждый раз, проделывая одно и то же, как в глазах начинает отражаться внутренний голод, а пути назад просто нет.       Тишина разбавлялась частыми кликами — Хосок знал, что ищет, и делал это быстро и четко. Он открыл сайт с досконально изученным интерфейсом и прошел мгновенную авторизацию, после чего погрузился в поиски. Сотни типовых анкет, столько же разных имен и фотографий, всё это рябило разнообразием только сперва, позже мужчина привык и научился выявлять суть и находить желаемое. Днем ранее он проделывал то же самое и наткнулся на одну интересующую его анкету, к которой вернулся теперь. Один клик — и чужой профиль как на ладони, сгорая от смешанных чувств, он уже не мог остановиться.       Клик. Перед ним фотография, портрет красивого юноши, лет восемнадцати от силы, с короткими светлыми волосами. Он не просто симпатичен, а в полном смысле слова хорош собой: светлая кожа, миндалевидные темные глаза, прямой нос, аккуратные губы, острый подбородок и изящная шея. Единожды увидев его фото, Хосок уже не смог избавиться от мысли, что он должен попробовать, а все прочие характеристики не имеют значения, хотя и их мужчина изучил достаточно хорошо.       Хосок закрыл окно с фотографией, бросил беглый взгляд на графу с именем, отмечая, что не забыл, как называл себя на ресурсе парнишка, и обратился с письмом к администратору, быстро ударяя пальцами по клавишам. Ответ пришел, как и всегда, почти мгновенно, запрос ушел у обработку, и уже через пару минут Хосока оповестили, дав добро на его заявку и взамен получив ровно половину назначенной суммы. Всё это происходило далеко не в первый раз, было отработано, но по-прежнему вызывало трепет. Оставалось выждать требуемое время, чуть больше, чем приходилось раньше, и Хосок был согласен на все. Хосок покорно ждал, совсем забывая о стыде, который испытывал ещё недавно, и тем сильнее должно было стать его раскаяние уже после. А именно после очередной непристойной сессии с незнакомым мальчишкой.       Черри. Его никнейм.       Хосок ухмыльнулся собственным мыслям, потягиваясь на упругом кожаном диване. Еще тогда, наткнувшись на его анкету, Хосок искренне удивился выбранному имени, ведь на вид парень был бледным и худощавым, что никак не ассоциировалось с сочной ягодой, которую Хосок любил с детства. Он обожал сладость и терпкость сока спелой вишни, его яркий сочный оттенок и дурманящий аромат. Вишня — это обязательно страсть, а что же привлекло мужчину в парне, решившем назваться так? Смазливость, хрупкость, стереотипное ожидание подчинения? Что ж, может быть. В любом случае, Хосок не ожидал чего-то из ряда вон выходящего от грядущего звонка, пусть немного волновался, несколько нервно переходя из одной вкладки браузера в другую, в результате чего оговоренные полчаса прошли как одна минута. Хосоку направили вызов.       Сигнал входящего звонка не успел рассечь плотную тишину квартиры — владелец ноутбука ответил быстро, растянув всплывшее окошко на весь экран, и увидел парня, о котором думал последние тридцать минут. Он заговорил прежде, чем Хосок успел изумиться и рассмотреть его, а рассматривать хотелось однозначно.       — Добрый вечер, господин, — тихо произнес Черри, склоняя голову в небольшом и излишне целомудренном поклоне, и Хосок подумал, что еще никогда не встречал кого-то столь кроткого и нежного, несмотря на то, что его наряд говорил об обратном.       На блондине был женский комплект белья нежно-розового оттенка с небольшой полоской светло-бирюзового кружева по краям, поверх накинут и не туго завязан розовый полупрозрачный фартук, а на голове в тон ему кружевной ободок. На щеках легкий искусственный румянец, на губах влажный мерцающий блеск. В целом мальчишка походил на конфету, в навязчивой ажурной обертке, предупреждающей о приторности. Черри отвечал причудливым запросам Хосока, хоть и смотрелся немного нелепо, привлекал все внимание и заинтересовывал собой.       Хосок должен был ответить. Разглядывание партнера увлекло его, и заминка затянулась, что добавляло неловкости. Опомнившись, он набрал текст и отправил парню.       «Привет, Черри. Зови меня Вонхо»       — Какие у вас будут пожелания, Вонхо? — сразу же отозвался блондин. Его взгляд был обращен вниз, словно он разговаривал не с таким же обычным человеком, а со своим хозяином. Подобная манера поведения была нормальной среди работников ресурса, но никто прежде не вызывал у Хосока щемящего чувства. Мужчина выдохнул, подумав о том, как хорошо, что мальчишка его не видит, ведь его вэб камера по его же желанию была отключена. Черри получал только текстовые сообщения, не имея ни малейшего представления, кому посвятит всего себя в следующее мгновение.       «Доведи себя пальцами. И смотри в камеру»       Ответа не последовало, и Хосок облегченно откинулся назад, боясь услышать надломленный голос повинующегося парня.       Хосоку нравилась и одновременно пугала видимая покорность, заставляла и волноваться и негодовать, и всё же желание выигрывало в споре чувств.       До сих пор сидевший на коленях Черри развернулся боком, открывая широту спины и узость талии, на которой крепился бант фартука. Забавно. Распологающаяся ниже тонкая полоска женских трусиков скользнула по бедрам вниз. Хосок напрягся. Он внимательно следил за тем, как чужие красивые пальцы ложатся на небольшие, но довольно упругие ягодицы, оттопыренные в сторону камеры. Пока эти пальцы подхватывали смазку из баночки, растирали ее по поверхности кожи, гладили, робко и медленно раздвигая ягодицы на пути к анальному отверстию, руки Хосока тянулись к собственному паху. Пальцы Черри проникали в узкий вход, бедра слегка приподнимались и плавно опускались, помогая насаживаться, Хосок же гладил себя сначала через ткань шорт, но вскоре стянул их, чувствуя, как орган твердеет. Он неумолимо возбуждался, глядя на Черри, на его осторожные, не слишком раскованные движения, сведенные брови на напряженном лице. Пальцы входили глубже, двигались жестче; Хосок водил рукой вдоль члена в такт заданному блондином ритму и тяжело дышал.       Хосоку хотелось узнать, как он может стонать и извиваться под действием возбуждения, как становится развязным и по-настоящему грязным. Глядя на хрупкость и робкость этого мальчика, хотелось разрушить обманчивый образ, чтобы обнажить настоящий — грубый и похотливый. Хосока заводило это. Думая о том, как милый парнишка преображается под его напором, он чувствовал приятную тяжесть внизу живота и не мог отвести взгляд от экрана ноутбука, ожидая того самого момента, когда сладкая ягодка покажет свою истинную сущность, становясь такой же, как и все другие. Мужчина видел, как поначалу не готовый играть, Черри возбуждается сильнее от собственных ласк, как прогибается в пояснице, вытягивается его шея, как светлая челка спадает набок, когда парень, как было велено, смотрит прямо в камеру, прямо, казалось, Хосоку в глаза. Хосока будто поражает молния.       Он на мгновение замирает, но затем продолжает активнее водить рукой по своему пульсирующему члену. Черри по ту сторону экрана изнывает, видимо, попадая пальцами по заветной точке, ускоряется тоже, стараясь не отводить затуманенный взгляд, приоткрывает влажный рот, тяжело дыша, но настойчиво сдерживает стон внутри себя. Для Хосока слишком непривычно видеть отчаянную выдержку в процессе мастурбации, неожиданно то, что, несмотря на отсутствие напускной игривости, Черри не стремится открыться и показать себя с той стороны, с какой его хотят увидеть. Хосок терялся в догадках, но мысли метались слишком поверхностные, потому что желание накрыло с головой. Последние секунды Хосок не помнил себя, только напряженное раскрасневшееся лицо Черри, его красный влажный язык, что прошелся по приоткрытым губам, манящим и наверняка сладким.       Несколько резких движений, и Хосок, продолжая двигать левой рукой у основания, зажимает правой ладонью головку, подхватывая жидкую белесую массу и чувствуя легкую судорогу. Чуть позже, выпустив тяжелый вздох, Черри дрожит, а потом замирает, по всей видимости, доведя себя до оргазма. Он заметно ослаб и немного поник, пытаясь скрыть дрожащими руками намокший от эякулята невесомый фартук. Хосок же не сразу обращает на это внимание, он приводит себя в порядок салфетками, покоящимися на низком стеклянном столике, быстро набирает короткое сообщение и завершает сеанс.       «Спасибо, Черри»       Хосок перевел оставшуюся сумму администратору сайта и немедленно отключил ноутбук. Он чувствовал облегчение и старался забыть мальчишку и то, что произошло, чтобы поскорее уснуть на своей большой постели в очередной раз в одиночестве, и не испытывая ни малейшей привязанности. Можно сказать, что у него снова получилось, мужчина уснул сразу, как только голова коснулась мягкой подушки, а бесы в душе, утолившие голод, кажется, поутихли.