Hungry eyes

      Утро по праву могло считаться неудачным, и на то у Хосока был целый ряд причин. Для начала он, уже давно привычный к графику и раннему подъему, совсем не выспался, возможно, потому заработал головную боль, от которой принятая таблетка почему-то не избавила. А вообще, главной причиной недосыпа в том числе и всех оттуда вытекающих последствий Хосок посчитал нового работника, крайне неудачно попавшегося на пути к рабочему месту и до неловкого любезно поздоровавшегося с ним. И дело вовсе не в том, каким до чертиков обходительным и вежливым успел зарекомендовать себя в глазах Хосока Чангюн, а в том, что его слова, сказанные двумя днями ранее, создали внутри нервное напряжение, волнами отдающее беспокойством до сих пор. Встретив Има с самого утра, Хосок лишь сильнее ощутил раздражение, потому что думал о его словах все выходные. Но если бы Хосок захотел быть совсем откровенным, то думал не только о них.       Всю субботу и воскресенье Хосок периодически, вероятно, в моменты легкой скуки, вспоминал парня с проведенной на сайте интимных услуг сессии. Чаще всего в сознании всплывал конкретный образ, если точнее, два выражения лица: безоговорочной покорности или возбужденного забвения. И то и другое довольно опасно, потому что в пределах воспаленной заинтересованности может превратиться в навязчивость, какой совсем не хотелось себя сковывать. Возможно, в скором времени это прошло бы, думал Хосок, в конце концов, в его жизни не произошло никаких изменений, а значит, его беспокойства беспочвенны и имеют временный характер. Все, что требовалось непосредственно от него самого, чтобы поддержать какое-никакое постоянство, это оставаться беспристрастным и непринуждённым, в точности как его новый знакомый. Но это оказалось сложнее, чем он думал.       До обеда все шло в обычном рабочем порядке, даже головная боль понемногу начала отступать. Хосок по-настоящему окунулся в процесс и даже думать забыл о том, что его волновало. Пока ему не напомнили.       Темную, цвета воронова крыла макушку, статную фигуру, вышагивающую из-за угла, Хосок заметил ещё в коридоре, за стеклянной дверью, Чангюн уверенно направлялся прямиком к нему в кабинет.       — Я принес кое-какие документы на рассмотрение, — с порога заявил он, приближаясь к чужому рабочему столу и протягивая папку с бумагами.       Хосок, не глядя, перехватил папку и отправил к стопке таких же на своем рабочем месте. Невольно он пытался уловить настроение вошедшего, но ничего не получалось.       — Тебе необязательно делать это самому. Таким обычно занимается Джиен, так что…       — Что ж, в следующий раз учту, — Чангюн, как и прежде, не выражая каких-либо особых намерений, оглядел старшего, не торопясь уходить.       — Ещё что-нибудь?       — Неважно выглядишь.       — Правда?       Хосок откинулся на спинку стула и отъехал чуть назад, как-то совсем не задумываясь об очевидности своих действий, сложил руки в замок. Он опешил. Да, он плохо спал прошлой ночью, но выглядел по собственному мнению не так скверно, чтобы это могли заметить, малознакомые люди тем более.       — Будь осторожен, — нисколько не меняя тон своего твердого, как металл, голоса, предупредил Им.       — Что ты имеешь в виду?       — Личная жизнь не должна влиять на работу.       Хосок рассмеялся. Чангюн только вступил в должность, был едва знаком, но смело раздавал советы. Возмутительно, если бы не так пугающе.       — Я превосходно себя контролирую.       — Правда?       Чангюн покинул чужой кабинет, четко осознавая, что ответить на его слова просто нечем, кроме как неудавшейся попыткой замаскировать испытываемый старшим шок. И, судя по всему, именно того он и добивался, так как открытый финал их странной беседы выбил у Хосока почву из-под ног.

___

      Прогноз обещал погожие деньки на всю неделю, солнечные и теплые, совсем по-настоящему весенние, как раз такие, в которые университетские друзья Хосока всё еще любили собираться вместе. В глубине души он был благодарен им за то, что они его не забывали и считали чуть ли не душой своей компании, несмотря даже на то, что виделись от силы раз в полгода и о текущей жизни друг друга не знали почти ничего. Такое случается — интересы со временем меняются, пути расходятся, и от совместного только когда-то пройденное, пережитое остается без каких-либо дальнейших перспектив. Ребята, закадычные друзья, по-прежнему могли смеяться над старыми шутками, встречаясь при этом лишь изредка, но ведь одним прошлым жив не будешь, с тем, что однажды произошло, уже ничего не сделать. Хосок именно это ощущал очень остро, и потому не препятствовал естественным разрушительным силам, из-за которых разговоры становились короче, а встречи еще реже. Порой было трудно смириться с чувством скорби и ностальгии по былому, особенно в такие во всем удачные дни, как эти, вероятно потому, друзья выбирали их для совместных поездок охотливее всего. Хосок не знал наверняка. Хосок многого не знал, медленно, но верно теряя имевшиеся связи.       У Хосока со временем не осталось близких друзей. Истинно близких. Иными словами тех, кому мог бы доверить самые важные и сокровенные факты о себе, даже самые отвратительные, которые не отпугнули бы. Например те аспекты личной жизни, какие порой смущали самого Хосока. Грязные пристрастия, нарушающие все законы нравственности, неприемлемые склонности и подспудная навязчивость, так или иначе преследующая его повсюду. Если Хосок и не был одержимым, то совершенно точно был максимально близок к этому состоянию.       Помимо отсутствия близких друзей Хосок не имел и постоянного партнера. Звучит сухо и жестко, но именно так правильнее всего можно было описать место рядом с Хосоком, давно пустующее и уже не несущее в себе торжества взаимных эмоций и переплетения чувств. Последние отношения закончились два года назад, оставив огромную дыру в душе у Хосока, тогда еще во что-то верящего и, может быть, чувствующего. Затем последовала череда попыток забыть предшествующую беду и заполнить ноющую внутри пустоту. И постепенно Хосок не понял и сам, как пришел к тому, что заполнил свой график и вместе с тем жизнь работой и поверхностным общением с разными, приходящими и уходящими людьми. Времени не оставалось даже на мелкие интрижки, и тем меньше интереса проходить одно и то же вновь. Но пустота внутри, темная, статичная, бездонная, никуда не исчезла, а стала лишь расти. И с этим все равно пришлось что-то делать. Что-то некогда уму непостижимое, мерзкое, но все-таки действенное и приносящее удовольствие, пусть и кратковременное.       Никогда Хосок не прибегал к услугам ночных бабочек. Он мог бы, возможно, в том он нашел бы даже больше удовольствия, но в силу своего высокого положения не хотел даже одной случайной связью разрушить свой весьма неплохой, нормальный образ и, того хуже, лишиться долго выстраиваемой репутации и должности заодно. Мужчина не посещал сомнительных заведений и избегал нежелательных связей, сохраняя за собой право быть одним из лучших лиц своей компании, притом не участвующих в склоках и сплетнях. Всё-таки имевшаяся сосредоточенность на карьере не позволяла уходить в пьянство и распутство с головой, но тем хуже для совести, ведь оправдать свои четкие, трезвые и осознаваемые действия было бы крайне сложно, если бы однажды пришлось. А уж чего Хосоку не приходилось делать в настоящее время, так это понимать, обьяснять и доказывать то, что действительно есть, чего нет и что должно быть понято. Никаких признаний и никаких разочарований.       Онлайн-ресурс интимных услуг — удобный и привлекательный способ отвлечься, расслабиться и, может быть, что-то почувствовать. Дорого, нелегально, небезопасно, но быстро, комфортно и легко. Лучшее из худшего и то, в чем действительно легко потеряться. То, что Хосок посчитал самым подходящим для себя, дурманящим, медленно разрушающим подобно алкоголю. И если с последним особых проблем у Хосока не наблюдалось, то в удовлетворении низменных естественных желаний ощущалась явная зависимость. И Хосок, как бы не хотел проблему игнорировать, всё же замечал её постоянное давление, никак, впрочем, ее не решал. Велик соблазн потеряться в красивых картинках, в их многообразии и доступности; большой в своей непреодолимости шаг отказаться и снова ощутить полную душевную пустоту. Куда лучше коротать то немногое время перед сном в компании симпатичного и готового на все парня без каких-либо отягощающих последствий в форме отношений, а вместе с тем неизбежно возникающих трудностей и, конечно же, неминуемого конца. Ведь всё рано или поздно заканчивается. Это больно и… Это нормально.       Рабочий день Хосока закончился чуть позже обычного, что, однако, нисколько не разочаровало и не злило его. Поздний час, бесконечные пробки на дорогах его ничуть не трогали, подобные мелочи обходили его стороной. Могло показаться, что существует ничтожно малое количество вещей и явлений, способных вывести его из себя. И это отчасти правда. Хосок всегда был улыбчив и дружелюбен, в редких случаях повышал голос и никогда не грубил, а чужую грубость встречал стойко. Бывало, что ему приходилось в прошлом испытывать трудности — такая должность не дается легко, но ни разу еще Хосок не испытывал мелкую внутреннюю дрожь от чьих-то слов, не пугали его угрозы или колкости, как пугали совершенно простые, обыденно брошеные слова Чангюна. Брошенные прямиком в ту самую пожирающую изнутри пустоту.       Все это результат перенапряжения и усталости, уверял себя Хосок. Только почему-то все меньше доверял сохранности своего маленького неказистого мирка, опасливо проходя в собственную квартиру. Он не позволил себе даже просто выдохнуть, не обойдя все комнаты и не убедившись, что во время его обычного отсутствия не изменилось ровным счётом ничего. Его старые книги, любимые рубашки, изысканные столовые приборы, практически не топтанные ковры — всё было на своих местах и ничто не выдавало в своем хозяине того, кем он быть наотрез отказывался, что, безусловно, должно было его успокоить, но, как выяснилось позже, ненадолго.       Никогда не ходить уже протоптанным путем — таким был девиз Хосока. Совершаемые ошибки стоят дорого, так зачем повторять их снова? И этого придерживался он во всём, даже в своем маленьком тайном увлечении, что не вызывало сомнений. Ему, падкому на красоту, не составляло труда искать среди сотен анкет каждый раз нового партнёра на вечер. Принципиально незнакомый, симпатичный как минимум, он получал хорошее вознаграждение лишь за возможность наблюдать за ним, желать его, а потом забыть раз и навсегда, потому что нет за этим ничего, только минутное удовольствие. Всего лишь акт.       Но если так, то чем объяснить тревогу Шина? Его томление, тянущееся вдоль короткой пленки с изображением в памяти парня под псевдонимом Черри. Того светленького мальчика с оленьими глазами, тихого и хрупкого, которого хотелось с новой силой. Чем он отличался от сотен других? «Ничем», — твердило внутреннее упрямство и нежелание менять принципы. И чем-то все же притягивал, заставляя смотреть на него вновь.       Хосок не пил ни капли спиртного, а может, стоило напиться и не дойти до конца? Не пойти на поводу у своих прихотей, уснуть крепким сном, не видя пестрых картинок под веками, чтобы пока темнело за окном, не смотреть голодными глазами на фотографию полуобноженного юнца и не позволить себе сойти с ума…       Хосок перестал себя терзать. Пара кликов, и запрос выполнен. Ему было интересно увидеть его снова: удивиться, разочароваться или укрепить свои намерения.       Время ожидания на сей раз тянулось слишком долго. Обычно юношам хватало десяти минут, чтобы подготовиться к видеозвонку, Черри же требовалось в два раза больше. Хосок гадал, почему же? Так ли тяжело ему давалась эта работа? Эти мысли вызывали улыбку, Хосок думал о нем как о ребёнке. Возраст оставался неизвестен, но внешность давала лишний повод усомниться в зрелости блондина, слишком хрупком и нежном. Слишком свежем и привлекательном.       Уставшее лицо Хосока украсила осторожная улыбка, когда на экране ноутбука появился блондин. Хосок отправил заготовленное приветствие и стал рассматривать парня. «Привет, Черри»       Темные глаза сосредоточенно смотрели на экран, на мгновение вспыхнули, уловив знакомый никнейм, ладони вновь скованно лежали на бедрах — он был все так же зажат в самом начале. Возможно, он был таким со всеми, тихим и безумно красивым. На этот раз его бледность лишь подчеркивалась абсолютно белоснежными атрибутами: тонкой бархатной полоской чокера на шее, поясом из ажурного кружева и чулками. Кожа от шеи до паха была покрыта мелкими мерцающими блёстками, похожими на звёздную пыль и мягко сияющими под нужным ракурсом. Он был притягателен и походил бы на ангела, не будь так порочен.       — Приветствую, Вонхо, — тот же тихий голос и поклон, вызвавший усмешку, потупленный вниз взгляд.       Хосок наблюдал за ним, нехотя соображая содержание ответа, на удивление выдумывать не хотелось совсем, многообразие причудливых поз или способов, возникающих в мыслях обычно во всех подробностях, поутихло. Наверное, потому что Черри сам по себе вызывал желание, большое и смелое, не терпящее размышлений и условностей. «Просто доставь себе и мне удовольствие»       Было видно, что парнишка растерялся. Возможно, ему и не давали такую свободу действий, строго указывая все подробности своих извращенных фантазий. От осознания факта, что Черри подчинялся кому-то еще, почему-то кольнуло, но Хосок пренебрег этим мимолетным чувством, следя за парнем на экране.       Черри был чувственным и неторопливым. Он заметно избегал дискомфорта и, быть может, чего-то боялся. Этим он значительно отличался от многих других, более раскрепощенных, смелых или просто опытных. И всё же старался, старался даже больше их. Он ласкал себя осторожно, сжимал соски, плавно водил руками вниз, заводя тонкие пальцы под легкую материю пояса и касаясь невесомо чувствительной кожи. Хосок смотрел и представлял, как делал бы это сам, с каким удовольствием позволял бы усилиям нарастать, чтобы крепче сжимать его тонкую фигуру, вжимать его в мягкое покрывало и наблюдать за тем, как на светлой коже расцветают багряными цветами гематомы, а потом сцеловывать ноющую боль с каждой и пытаться загладить вину мягкими прикосновениями.       Картинка представлялась такой реальной и живой, что Хосока пронзил жар. Он не мог сдержать своих мыслей и действий, словно завороженный повторяя то, что делал блондин.       Он провел рукой вдоль члена, помассировал головку, отвернув голову и прикусив губу — заметно возбудился. Устроившись поудобнее и раздвинув бедра чуть шире, он стал стимулировать уже эрегированный член, чуть прогибаясь в спине назад. Мышцы напряглись, кожа обтянула выпирающие ребра, на руках проступили голубые сети вен, точно нити, обвязывающие тонкие запястья. Черри выпустил шумный вздох и продолжил чуть более интенсивно возбуждать себя, в то время как Хосок уже был на пределе.       Оторваться от происходящего на экране было невозможно. Черри был очень сексуальным, скорее всего, даже не осознавая это до конца, хоть и не делал чего-то сверх того, что делали другие, а по опыту Хосока — были способны на многое. Мальчишка выигрывал лично для Шина тем, что было и не объяснить, понять и то выходило едва ли, мужчина просто смотрел и сгорал изнутри, как сухая соломенная кукла от крохотной искры. В тот момент Хосок и не хотел по-другому, только гореть и только дотла.       Черри по-прежнему сдерживал свой голос, не позволяя стону вырваться из груди. Хосок понимал, что сорвись он, и сам уже не сможет контролировать себя и свои эмоции, услышав его голос в порыве страсти, просто не захочет никого другого. А Черри всё продолжал ласки и кусал губы, терзая и себя и Хосока. Он отшатнулся, чувствуя приближение разрядки, ускорился и кончил себе в руку, заметно расслабляясь и откидывая голову назад. Выступающее адамово яблоко, частично скрытое чокером, плавно двинулось вниз и вверх, когда он устало сглотнул и разжал искусанные губы. Язык медленно прошелся по ним, увлажняя, и Хосок поймал себя на мысли, что больше всего на свете хотел бы попробовать эти губы на вкус.       Оправиться от охватившего навождения Хосоку удалось лишь несколько минут спустя после сильного оргазма, когда сессия была естественным образом окончена, а он прервал соединение, не написав парню ни слова.

___

      Рабочая неделя прошла как в тумане, неясно и порывисто. Хосок не успел и оглянуться, как наступила очередная пятница, как пронеслись текущие дела, разрешились насущные вопросы. Как, в конце концов, новый работник влился в коллектив, похоже, не испытывая особых трудностей. С Чангюном Хосок пересекался нечасто, да и спорных моментов в общении больше не возникало. Если, конечно, долгие пристальные взгляды со стороны младшего не считать за особенное проявление внимания. Но и впрямь, какой пустяк, ведь Хосок их не замечал, погруженный в какое-то свое собственное пространство, наполненное странными мыслями. Их странность, как и, вообще, наличие, обусловливала почти полное игнорирование человека, который случайно или заведомо подмечал и отслеживал изменения в поведении Шина. Если бы старший только понял это, вряд ли бы согласился участвовать в корпоративном вечере.       «Вечеринка» не совсем то слово, каким можно было бы описать характерное для корпорации нерабочее времяпрепровождения. Большой, почти семейный ужин — куда вернее, и тем спокойнее на следующее утро, когда после похмелья восстанавливаются воспоминания. Никаких особо смущающих ситуаций, всё предельно строго и спокойно, в стиле генерального директора. Одним словом, скучно и избито.       Хосок не брезговал выпивкой, но излишне не налегал, точно так же и в обсуждении чего-либо или кого-либо, например, Им Чангюна, которому посвятили чуть ли не всю первую половину вечера. Новобранца хорошенько искупали в интересующих, местами далеко неоригинальных вопросах и комплиментах. Хосок нисколько не завидовал и не ревновал, прекрасно осознавая, чем подобное внимание может обернуться, и продолжал наблюдать с позиции незаинтересованной стороны. Чангюн, казалось, не испытывал давления, излишне не обольщался похвалой и даже не хмелел. Человек ли он вообще, думал Хосок, отмечая чрезмерную сдержанность и холодность, и всегда ли такой? Невольно бросив взгляд в сторону младшего, Хосок вспомнил его же слова о пристрастиях. В таком случае, стоило ли полагать, что помимо Чангюна, которого видят окружающие, существует другой, совершенно не похожий на него Чангюн, интересующийся и живущий тем, что и предположить сложно. Стоило ли опасаться того, что это каким-то образом могло повлиять на непричастного к этому Хосока?       В остаток вечера Чангюн уже не пользовался прежней популярностью. Захмелевшие сотрудники говорили о всякой ерунде, кто-то порывался отправиться домой, а кто-то уже покинул коллег, но так или иначе официозность спала, уступая место относительной непринужденности. Расслабился и сам Хосок под мерный рассказ секретаря Кима, ссутуленого мужчины в возрасте, о том, как его драгоценные детки быстро растут и совсем скоро пойдут в школу. Хосок кивал, поддакивал, счастливо улыбаясь, но особо не слушал. Голоса окружающих убаюкивали, и все, что он хотел в тот момент, оказаться на свежей теплой простыне, под большим одеялом, готовясь погрузиться в сны, воздушные и солнечные, или грузные и мрачные, не так важно. Лёгкое головокружение, пряные запахи еды, табака и терпких одеколонов притупляли чувства, не давая уйти от реальности и напоминая, что, раз уж согласился быть здесь, то будь добр участвовать в происходящем. Потому у Хосока просто не было выбора — он пытался поддерживать вялый разговор и не заснуть на месте, вместе с тем подгадывая лучший момент, чтобы уйти.       Кругом уже хорошо знакомые люди с заученными манерами, привычками, в основном мужчины лет сорока и больше, редко младше, таких по пальцам пересчитать. Одни унылые, брезгливые и скучные, другие болтливы, неприятны и занудны. Все спешат рассказать о своих достижениях — лучших из лучших, конечно же, или недугах — ну самых страшных, чтобы в ответ услышать псевдо негодование, удивление, шок, восхищение, приправленное завистью, и сочувствие, не подкреплённое искренностью. В общем-то, все как и везде. Это называется общением, и от него Хосока тошнило.       Когда-то он и сам легко поддавался на уловку, все же как упустить возможность и не преподать себя во всей красе? А там как по накатанной: лесть за лесть, осуждение за осуждение, ложь за ложь. И пусть все думают, что ты не лыком шит. Или не думают так, но обязательно ответят взаимностью при любом удобном случае. Лицемерие, отчаянное преукрашивание, обман, в конце концов, были отточены до такой степени, что никто не замечал, не нарушал этот процесс и не пытался противиться. Хосоку это наскучило, встало поперек горла, но один бы он не стал нарушать идиллию устоявшихся негласных правил, просто терпел, смотрел, слушал, понемногу отвечал. Зато так узнавал много нового о людях его окружающих и делал свои выводы, мелкие, когда-то полезные или не очень очерки о каждом из присутствующих, изученных более или менее хорошо, кроме… Им Чангюна.       Сложно было представить, что у него на уме. Он не походил на других, этим был похож на Хосока, но в остальном у них, по мнению последнего, не было ничего общего. Их роднило отчуждение, но разделяло что-то трудно уловимое, значительное или, наоборот, ничтожно малое. Хосок полагал, что дело было в разности восприятий, оттуда и это сверлящее чувство недосказанности, присутствия скрытого смысла, эффективно выбивающего из колеи, всякий раз при столкновении. Возможно, все было куда проще, и Чангюн вовсе не пытался проследить за Хосоком, донести до него что-то, вывести из себя. Возможно, Хосоку только казалось, что Чангюн упорно бросал на него косые пронзительные взгляды, какие можно, даже не зная наверняка, ощутить кожей, не стремился заговорить весь вечер, будто бы намеренно игнорируя. Скорее всего, Хосок просто переусердствовал в стандартном дружелюбии изначально, ожидая встретить нечто подобное взамен, а столкнувшись с принципиально другим подходом, опешил. Но допускать ошибки — это же нормально? Делать ложные выводы, не угадывать с чем-то, что-то упускать.       Рассуждая об упущеном, Хосок снова и снова вспоминал Черри, а именно то, как завершилась их последняя виртуальная встреча. Странно и глупо винить себя в том, что ничего не написал, никак не ответил, хоть и не знал, как реагировать — эмоции были слишком неожиданными. Но Хосок винил, он всё думал о том, что не стоило поступать так резко даже с учетом всей абсурдности той вежливости, какую он поддерживал. Казалось бы, что такого, ведь это обыкновенный виртуальный сеанс с мальчишкой, каких Хосок пересмотрел не один десяток. Условное общение и то было минимальным и необязательным, договоренности исполнены, так почему ощущение незавершенности сжирало Хосока на протяжении вот уже нескольких дней, вгрызаясь в совесть. Он придавал этому слишком большое значение, а ведь между ними не было и не могло ничего быть, за исключением локальной сделки, да и то при условии желания Хосока. Но он и желал по-прежнему сильно, не утолив свой интерес до конца. Ему хотелось опять увидеть парня, хотелось наблюдать за ним, узнавать о нем. Или наконец насытиться, заскучать, забыть и перестать искать в толпе кого-то похожего, прекратить думать даже тогда, на корпоративном вечере, сидя в окружении коллег по работе, тщетно пытавшихся привлечь внимание разговором или очередным предложением выпить. Как ни крути, а образ блондина не покидал мыслей Хосока, он заставлял полыхать изнутри и максимально стыдиться этого, особенно в те самые моменты, когда взгляд Чангюга встречался со взглядом Хосока, будто бы невзначай, но очень точно и метко. А потом, после твердого решения распрощаться со всеми и уйти, скромное и не терпящее отказа предложение продолжить.       — Уже уходишь? — Чангюн возник словно из неоткуда, пока Хосок накидывал на плечи пальто по пути к выходу. — Жаль, мы и словом не обменялись, — едва заметно хмыкнул и уже собирался развернуться, как что-то подтолкнуло Хосока ответить и тем самым подписать себе приговор.       — А нам есть, о чем говорить?       Мир вокруг них на мгновение замедлился, стих, позволяя как можно более остро принять ситуацию, граничащую с чем-то пугающе критическим, где одно неловкое слово может дать совершенно непредсказуемый результат. Хосок чувствовал это, но не восприпятствовал себе в том, чтобы наконец понять, что из себя представляет Им Чангюн и чего добивается.       Впервые за время знакомства Чангюн раскрылся в нечитаемой полуулыбке, мрачноватой и… Хищной?       — Думаю, да, — ответил он предельно уверенно и позволил Хосоку рассмотреть непередаваемый жар своих некогда ледяных глаз.