Hungry eyes

      Возвращаясь из Японии, Хосок всегда привозил нового себя. Нет, это была модель всё того же человека, только доработанная, «высокотехнологичная» в своей природе. Вероятно, было не столь важно, куда именно и для чего он уезжал, чтобы потом так себя чувствовать, но менять местоположение имело смысл. Если Южная Корея чаще всего комфортная, то Япония какая угодно, в зависимости от имеющихся в распоряжении денег, времени и запросов. Можно, в общем-то, ничего особенного и не делать, твоё найдёт тебя само, будь то место или компания или какое-то озарение. Просто прогуливаясь по улице или сидя в крошечном ресторанчике, поймёшь, что-то переключилось. И стоило всего-навсего заполучить проект и отправиться его курировать на архипелаг, где есть абсолютно всё, кроме самого главного. И вот такие умозаключения приходят сами собой, внезапно. Хосок в этом процессе, по правде, почти не участвовал, лишь регистрировал их в своей памяти, чтобы по возможности потом соединить и вычленить полезное, выбрав таким образом некую созидательную позицию.       Работа с японскими инвесторами проходила весьма гладко. Приходилось время от времени вливаться в их общество, выпивать с ними, посещать горячие источники, например, хотя то же самое Хосок делал и дома, только значительно реже. Здесь же, в Киото, у него удивительным образом появилось, вставая между работой и такими вот корпоративными взаимодействиями, несколько условно свободных часов, которые он мог потратить как угодно. Количество тренировок постепенно сократилось в чужой стране, потому что Хосоку нужно было в тот момент что-то другое в отрыве от самого себя. Ему вдруг надоело наблюдать себя в зеркале, регулярно оценивать, как раньше, свой внешний вид, как будто бы он устал от себя, устал от того, что он не мог привнести в развитие своей личности что-то новое. Безусловно, он был важной структурной единицей в компании, но вот был ли ценным как человек? Подобного осознания не достичь всего лишь самовнушением.       Относительно недавно таким вопросом он бы и не задался, и почему? Ему попросту некогда было рассуждать о том, пока рядом был человек, который его любил. Можно сказать, что в результате он добился своего: используя пусть и не самые правильные с точки зрения совести методы, расположил всё так, что человек, в которого он влюбился, полюбил в ответ и его. Большего и пожелать нельзя. Примерно из ничего сразу стало много, но, как известно, то, что имеем, мы не ценим в достаточной степени. Отношения были бы до странного идеальными за одним досадным исключением — они строились на обмане и манипуляции. Эти бракованные блоки, из которых состоял фундамент, рассыпались, и следом закономерно разрушилось всё остальное.       Что ж, Хосок испортил то, что сам и построил, своим же подходом. Прошлый он был чрезмерно самоуверен, а нынешний за это расплачивался, посыпая голову пеплом. Не поздно было измениться, но вот вернуть — навряд ли. Ему следовало бы повторять себе это каждый день, каждую минуту твердить, чтобы двигаться дальше и позволить делать Минхёку то же самое, но работа над ошибками, очевидно, у всех своя.       Хосок не помнил, чтобы Минхёк когда-то особо ласково отзывался о Японии, как о месте для путешествия мечты, но почему-то Хосок решил, что оно как нельзя лучше подходит ему. Сложно описать, как человек и место, конкретная страна или даже город, могут подходить, найти в определённый момент и дополнить друг друга, прочно закрепиться связью в чьем-то воображении. Хосок смотрел по сторонам: на плутающие меж улицами шумные дороги, обвивающие сотканный из самых разных фрагментов сложный архитектурный комплекс, на островки удивительно освежающей природы и культуры, сохранившейся с древности до наших дней, на людей, одинаково приветливых, вежливых и тяжёлых для понимания, и где-то в отдалении, едва уловимо видел среди них Минхёка. Каждый кусочек сплетался вместе с другими, соединяясь в невероятное панно, в котором можно было постоянно находить что-то новое и необычное. Оно восхищало и призывало разгадывать его, распутывать, ощущать. Но было ли понимание близко? Так, чтобы схватить его, поймать, как бабочку, и быть уверенным, что на следующее мгновение она будет здесь, не испугается и не упорхнет, потому что такой, какая она есть сейчас, она не будет больше никогда — уникальная.       И хотя такое воображение слишком пестрое, слишком броское, Хосок находил много черт в этой стране, удивительно напоминающих ему Минхёка.       Может быть, это была всего лишь его красивая фантазия, как оболочка для более уродливой действительности. Скорее всего, ему было настолько недостаточно Минхёка, что он видел его повсюду. Ни один человек более не вызывал сильного и продолжительного интереса, не захватывал собой и желанием сделать с ним что-либо, поэтому нынешнее положение дел обернулось именно так.       Это сейчас Хосоку словно ничего не было нужно, по крайней мере, ничего более-менее доступного. С Минхёком же было иначе. С Минхёком хотелось сделать до стыдного много, потому что он, каким его видел Хосок, был весь — до крайностей. Сильная личность, прикрытая мягкой натурой, вызывала стойкое желание постоянно приоткрывать в нём нечто новое, какую-то существенную или не очень деталь — все до одной. Раскрывать в нём эмоции, смотреть жадно, как они многоцветием переливаются на свету или во мраке, как он сам об этом не подозревает и делает все наугад. Или как проявляет твердость, утопает в чем-то, отдается без остатка, ведь не может по-другому. По-своему упрямый, по-своему уступчивый, такой, которого хочется спрятать, а потом как бы случайно надломить.       И откуда в Хосоке это безумное желание? Ведь сам по себе он не склонен к чрезмерной неоправданной жестокости. Он бы должен был обращаться с Минхёком, как с хрустальной вазой, а в итоге сам его разбил на тысячи кусочков, и ранился, собирая, и сам бесконечно страдал. И самое ужасное в этой истории, что он не знал, почему.       Хосоку было нельзя утаить всё содержание и хронологию развития событий, каким бы оно ни было для него или для потенциального партнера. Ещё тогда, когда всё только начиналось, ему следовало быть честным. Понятно, никто из них двоих не виноват в том, что его прошлый опыт нанёс ему серьёзные увечья, которыми он ни с кем не мог поделиться. На том и держалась его жестокость в кажущихся мелкими поступках — никак не упустить то, что нравится, использовать все возможные способы, чтобы добиться своего, и быть нераспознанным до самого конца. Потому что его близкая к зависимости чувственность не может превосходить чувства с другой стороны — иначе все развалится. А естественным путем кто смог бы его полюбить? Его — на самом деле не настолько сильного, как ему хотелось бы, скорее, слабого, того, кто всё время прятался за масками, чтобы казаться лучше. Чтобы этим усредненным, сбалансированным образом выгодно выделить себя ровно настолько, насколько он сам бы пожелал. Коль способен регулировать чужие чувства, управлять ими, то почему нет? Многие занимаются подобным и не испытывают вину, никоим образом не волнуясь о состоянии других, и можно ли сказать, что при этом любят?       Нет, абсолютно точно нет. Там, где желаемое спутано с действительным, ложь перемешана с правдой, нет места настоящей любви.       Где бы ни был теперь, после встречи с Минхёком и вдали от него, Хосок чувствовал себя маленьким. Не в масштабах высоты человеческого роста, а в значимости во всём необъятном мире. Кто-то, даже весьма доброжелательный и в меру открытый, обращался к нему по имени, с почтением говорил с ним, стараясь сблизиться, но во всех этих словах музыкой ветра звенела пустота. Слова и действия-пустышки, не имели под собой того выстраданного, чистого, кристального смысла, как в том, что было сказано или сделано Минхёком.       Отпечаталось в памяти то, как Хосок трепетно наблюдал за сном Минхёка, и тот знал о его присутствии, но до последнего об этом не говорил. Как, наверное, тем самым, не сговариваясь, они шли на сохранение тайны и тишины, что громче любых слов и существеннее любых жестов. Как было трогательно вспоминать вдвоём о волнении, вплетенном в негу от нахождения рядом. И как невероятно услышать от него признание, когда его совсем не ждал.       — Хосок, можно тебя на минутку?       — Хосок…       — Я хотел… Сказать, что… Что… Кажется, я люблю тебя.       Хрипотца его голоса, такого угасающего в смущении, приятно царапала сердце. Его теплые в искренности, не в температуре, губы отвечали с необычайной откровенностью, подливали масла в огонь.       Тогда Хосок пожелал бы только одного сверх того, что у него было: стать единственным, кто услышал это от Минхёка. Но каким же нужно быть сильным, чтобы нести с собой такое богатство… Гораздо более сильным, чем Хосок.       Он уничтожил их обоих, их общее, когда правда выступила на поверхность буквально кровавой, ядовитой росой. А ведь если бы он не позволил этому случиться, как бы обернулись их жизни потом?       Почему-то, однако, варианты не спешили прийти на ум, даже самые безумные. Как бы меланхолия ни накрывала Хосока, в ней уже не было искусственной изящности и обманчивой красоты, чтобы поддержать иллюзию того, что он поступил неправильно. Один раз, но он был прав — когда позволил Минхёку узнать о его лжи и, вероятно, возненавидеть его.       Хотя бы возненавидеть.       Так заманчивы были эти мысли. Перебирая их, как утерянные сокровища, стоя на балконе своего номера в отеле, он мечтал о том, что Минхёк в ту ночь погорячился. Что Минхёк, как бы там ни звучали его слова, не умер для него, потому что мёртвым всё равно. Мёртвые ничего не чувствуют и мертвые никогда не отвечают.       Сколько уже прошло времени и сколько прошло бы ещё, Хосок бы его не оставил, не вычеркнул из своей жизни. Да, признаваясь, разгоряченный, он бы как и прежде твердил о своём, о безумном чувстве, беззвучно разрывающем его грудную клетку, о желании обладать им всем, до последней слезинки, скользящей по его щеке, и о том, как он не сможет ни один, ни с кем-то другим. Потому что его, Минхёка, безразличие, делает ему невыносимо больно.       И, наверное, только любящее сердце может болеть.

___

      В офисе было свежо, Хосок бы сказал, достаточно прохладно, и дело не в кондиционерах, работающих на полной мощности. Для него все окружающие люди словно отдохнули и стали на порядок расслабленней, хотя позже выяснилось, что так было не всегда во время его отсутствия. Всего-то двумя неделями раньше в компании произошёл настоящий переполох, и Хосок, если честно, не особо удивился тому, кто к нему имел отношение.       Ему рассказали уже по окончании первого после возвращения из Японии совещания, которое было каким-то скомканным из-за его презентации, вернее, того, сколько возникло потом самых разных реплик на её счет. Рассказали о том, что Им Чангюн якобы повздорил с Джиён, даже хуже — просто накричал на неё на пустом месте, доведя её до слез. Девушка была очень подавлена, однако через несколько дней получила-таки свои извинения от начальника и даже огромный букет цветов, вследствие чего в компании поползли слухи о том, что у Чангюна с Джиён что-то есть, и боже, как это ужасно для его законной супруги. И, разумеется, какой Чангюн тиран, не забывали упомянуть тоже, ведь раньше тех, кто считал его одним из самых адекватных и порядочных среди руководства, было куда больше, чем теперь.       Не очень хорошая новость для предприятия, хотя и ожидаемая некоторыми, но именно она заставила всех сотрудников встрепенуться и взбодриться, а потом выдохнуть с облегчением и перерывом на обсуждения. А Хосока, узнавшего плюс минус обо всем, — улыбаться. Искренне потрясло и отчасти немного разочаровывало, что он не видел и не слышал всего сам, потому что это был первый провал Чангюна за два года, и не то чтобы серьезное пятно на репутации, а как минимум напряженное отношение работников к нему было обеспечено. И занятная ситуация в дополнение к рабочим будням, конечно.       Странно, что это не произошло раньше, подумал Хосок, наблюдая за коллегой через стеклянную дверь, проходя по коридору к своему кабинету. Он и впрямь был сам не свой, все время отвлекался на телефонные разговоры, и судя по выражению лица, они то радовали его, то выводили из себя. Им, казалось, даже не шипел от злости, а вовсю повышал голос. Привычные около змеиные повадки исчезли. Хосок наслаждался картиной около трех минут, и все-таки решил, что поздоровается лично чуть позже, аналогичное посоветовал и остальным, вынужденным выстроиться к Чангюну в очередь, поскольку лезть под горячую руку явно не стоило.       У всего существует причина, подметил Хосок, оценивая действия Чангюна, иногда серьёзная, иногда незначительная, либо очень потаенная, что проследить за ней в порядке возникновения тех или иных ситуаций становится непосильной задачей. Пожалуй, Чангюн, как Хосок, относился к разряду тех людей, что только выглядели уверенно, но по факту были куда больше запутавшимися в причинах и следствиях своих собственных бед. Оправдание — чересчур тонкая материя, уж это они интуитивно понимали, потому и не гасили пожар ненависти в себе, только потакая ему периодически и разжигая пуще прежнего зависимостями. Разумно полагать, что и у недавнего инцидента между Чангюном и его подчиненной, причина была, но не столь однозначная, был уверен Хосок. С большей вероятностью в компании отсутствовал кто-либо еще, способный докопаться до сути, кроме Хосока. Его с Чангюном связывала крайне странная и по-своему глубокая дружба.       — Рад тебя видеть, — встретил Хосока Чангюн на пороге в свой кабинет, и в голосе его было пополам фальши и смятения.       Естественно, Хосок не попался на эту удочку.       — Не могу сказать того же, — он беззлобно ухмыльнулся, дабы поймать нужный настрой и не оказаться за дверью раньше ожидаемого.       — Ну и к черту.       Чангюн опять уткнулся в телефон, хмуро вычитывая что-то с экрана. Хосока и забавляло и напрягало такое импульсивное поведение. Всё-таки им работать вместе, и возвращаться к делам в таком тоне было бы неподобающим.       — Не хочешь спросить…       — Как поездка?       Чангюн наконец поднял ненадолго взгляд, в котором невозможно было прочитать что-то, помимо раздражения, но контакт продлился недолго. Почти сразу же он снова обратился к экрану гаджета, и Хосок понял, что делиться деталями своей поездки не имеет смысла, уж точно не сейчас. И в итоге он перешел сразу к делу.       — Я слышал, у тебя был конфликт…       — Ммм… — немногословно, но вполне в его духе ответил младший, не проявляя никаких эмоций.       — И говорят, у тебя отношения с Джиён.       — Бред.       На мгновение лицо Чангюна исказила кривая улыбка.       — Само собой. Пауза затянулась, потому как Чангюн был максимально увлечен перепиской.       — Я бы хотел услышать и твою версию, — продолжил Хосок, и после его высказывания Чангюн всё же опустил телефон на стол, а сам потер глаза, испытывавшие напряжение.       — Эта недотепа перепутала почту, и всё это произошло как раз в тот момент, когда я узнал, что Линдси беременна.       Сказать, что Хосок был поражен — ничего не сказать. Во-первых, его впечатлило столь резкое откровение, во-вторых, и причина и она же новость, какую ему крайне трудно было себе предположить, повергла его в шок. Он не знал многого, но догадывался о том, что отношения у четы Им не самые лучшие. За время знакомства Хосок слышал о Хёнвоне из уст младшего гораздо чаще, чем о жене, поэтому новость стала и впрямь невероятной.       — И это твой ребёнок?       Чангюн, прикрыв глаза, размял шею и расстегнул несколько пуговиц рубашки от воротника. Похоже, и ему было несладко справляться с произошедшим.       — Я и Линдси ждём ребёнка, что ещё ты хочешь знать?       Реакция Чангюна Хосоку была более чем понятна. Даже если Чангюн не был уверен, что ребёнок его, он, видимо, был готов стать отцом. Немыслимая ответственность для него, поразительная и немного пугающая.       — И всё же почему ты так нервничаешь? — напоследок поинтересовался Хосок.       — Сегодня утром она сообщила родителям, поэтому обе наши семьи не перестают засыпать поздравлениями и вопросами. Ненавижу это…       Узнав всё и даже больше, чем планировал, Хосок покинул кабинет Чангюна, позже присоединившись к поздравлениям и приглашая его сыграть в бильярд.

___

      Вечером следующего дня Хосок и Чангюн в конце концов выбрались совместными усилиями в город. Немного сменить обстановку было необходимо второму, ну а первый не мог остановить своё любопытство. Кроме того ему следовало заполнить информационные пробелы, причем не только касающиеся работы. Благодаря Хёну хоть что-то ему было известно и, по правде говоря, то, что ему передавал друг, не радовало его. Он был обеспокоен состоянием Минхёка в связи с последними событиями, и не простил бы себе, если бы с ним случилось что-то ужасное.       Требовалось узнать что-то и о Хёнвоне, ведь брат Минхёка — вся его семья, и это крайне, крайне важно.       — Значит, конфликт исчерпан? — попытался для начала убедиться в сохранении здоровых рабочих отношений Хосок.       — Более чем, — подтвердил Чангюн, попивая красное вино гордо на правах победителя первой игры.       — А что насчет Хёнвона? Ты знаешь, что с ним? Может, ты встречался с ним?       Сделавшись будто бы безразличным, младший не утаил своего волнения. Помолчав и пальцами постучав по столешнице, он помотал головой, словно стряхивая тянущиеся к его вискам страшные мысли и ответил крайне лаконично:       — Один раз. Всё хорошо. У нас разные пути.       Хосок уяснил его стремление оставить эту тему в прошлом и лезть в его душу у него не было желания. Он знал, что там — бездна, как и у него, а значит, рисковать не следует. Ему хватало и собственной.       — А ты? — подал голос Чангюн внезапно, когда Хосок уже потянулся за кием для очередной игры.       Вообще-то, рассчитывая на щедрое откровение со стороны Има, ко взаимному жесту Хосок не был готов. И напрасно. Перед Чангюном его маски, спасающие обычно, всегда покрывались мелкими трещинками и вот-вот собирались рассыпаться пылью у его ног. Что ж, отмолчаться бы не получилось в любом случае хотя бы по той причине, что инициатором был он сам.       — Я?       — Что собираешься делать ты?       Чангюн, вероятно, полагал, что Хосок находится на такой же развилке дорог без указателей, где приходится двигаться наугад. Отчасти так и было, но вот Хосок, в отличие от Чангюна, размышлял о том, чтобы перестать просто стоять и сделать первый шаг на удачу.       — Только не останавливаться, — твердо заявил он, поймав вопрошающее выражение на лице Има. — Если ты о Минхёке.       И Хосок не лгал.

___

Два года спустя

      Переговоры с потенциальными клиентами были утомительными, но к счастью или сожалению, никто не справлялся с ними лучше Хосока. Быть вежливым, в меру обходительным, довольно кратким и сдержанным, но однозначно разбирающимся в своей работе — то, чего Хосоку не занимать. По окончании всего Хосок уже не скрывал некоторой усталости и небрежности, вёл машину расслабленно, следя за часами, стрелки которых пересекли отметку в семь вечера и как бы напоминали, что в запасе не так уж и много, если он хочет успеть. Но Хосок не был бы собой, если бы не стремился к поставленным задачам. С учетом прошлых ошибок и проделанной работы — выходило довольно неплохо. В каком-то смысле он даже гордился собой в отдельные моменты времени.       Припарковав автомобиль возле ресторана с видом на море, Хосок вошёл внутрь, снимая на ходу солнцезащитные очки. Глазам не пришлось привыкать к яркому освещению, так как в заведении царил легкий полумрак, мягко стелящий тени на полу и стенах. Играла легкая расслабляющая музыка, и в целом атмосфера была весьма приятной. Прежде чем занять столик, Хосок осмотрелся — его выбор не был спонтанным, оттуда где он в результате остановился, был виден дальний угол зала наиболее хорошо. С улыбкой принимая самое удобное положение, он занял плетеное кресло, и вскоре официант, готовый принять заказ, был уже перед ним.       Из вежливости быстро осмотрев меню, Хосок заказал лишь содовую со льдом, и официант быстро удалился для выполнения поставленной ему задачи. Теперь Хосоку ничто не мешало наслаждаться видом, а вид через панорамные окна открывался восхитительный. Небо, море и кусочек песчаного пляжа, идеально сочетавшиеся цветовым содержанием, незаметно гармонизировали общее настроение. Но каким бы прекрасным ни был вид снаружи, Хосок пришёл сюда за другим.       В том самом углу зала, где стоял дальний из всех такой же столик на двух персон, располагались двое: мужчина лет сорока европейской внешности и молодой человек — кореец, активно демонстрирующий ему что-то с экрана ноутбука.       Судя по практически допитому кофе рядом с ноутбуком, можно было предположить, что встреча плавно идет к своему завершению, и Хосока не могло это не радовать.       Он будто бы невзначай бросил взгляд в сторону парня и смотрел на него, пока не убедился, что тот почувствовал этот взгляд и так же обратил на него своё внимание. Легкая улыбка украсила его лицо, хотя он и постарался её спрятать, продолжая вести беседу предельно серьезно. И Хосоку это нравилось — немного смущать и заигрывать таким образом, после чего настрой заметно менялся.       Получив свой стакан содовой, Хосок сделал небольшой глоток, ощущая приятный холодок, проникающий в организм и сбавляющий температуру. Он бы не отрывался от своего главного занятия, которое, впрочем, слежкой не назвать, но понимал, что мешать не стоит.       Не стоило смотреть так вызывающе, как хотелось, не стоило улыбаться слишком широко, и так пытаясь унять своё счастье. Нужно было терпеливо ждать. Всего каких-то несколько минут ничто в сравнение с годами. — Дай мне время.       И это наконец произошло. Мужчина первым покинул своё место, вежливо поклонившись молодому человеку. Тот в свою очередь, едва ли успевая ответить тем же, сфокусировался на своем наблюдателе. Взгляд его изменился, сделался глубоким и осмысленным. А через минуту его ноутбук легким движением руки уже был отправлен в сумку. Еще через минуту парень скрылся за входной дверью. Хосок, не глядя оплатив заказ, так же покинул ресторан.       Заметно вечерело, понемногу поднимался свежий бриз, по чуть-чуть усиливаясь и даже заставляя зябнуть, если стоять на одном месте. Края нежно-желтой рубашки парня, надетой поверх белой футболки, тихонько колыхались на ветру — то было единственное свидетельство динамичности возникшей перед Хосоком картинки. Пока он не догнал его, парень не замечал ничего, просто всматриваясь в линию пламенеющего на закате горизонта, и Хосок бы тоже бесконечно долго мог любоваться тем, как солнце касается его щек алыми поцелуями, но этим правом хотел завладеть он и только он. Кивнув в сторону переднего сидения, Хосок поспешил занять водительское, и, больше никак не сговариваясь, они уехали прямо к линии волнующегося моря.       Небольшой уютный домик на Чеджу, арендованный Хосоком, встал за пятьдесят метров от моря, захватывая еще более великолепный вид. Но если бы Хосока попросили быть совсем откровенным, вид на пляж его интересовал меньше всего. Гораздо важнее было то, что спрятано ото всех, что переполняло его целиком и полностью — его настоящее с Минхёком, разделенное между ними пополам общее настоящее. Без преувеличения был драгоценен каждый момент, и Хосок стремился только к одному — сделать их счастливыми.       Когда они наконец попали в своё маленькое убежище, стало многим свободнее. Работа и прочие дела были отброшены в сторону, туда же, куда и многочисленные знакомства с приходящими и уходящими людьми. Всё перестало иметь жёсткие рамки, отягощенные последствиями. Не осталось ничего, кроме их самих, ужасно скучавших друг по другу и еще немного времени только для них.       Хосок всё никак не мог привыкнуть и насмотреться — Минхёк изменился и внешне и внутренне. Пропала та его угловатость и потерянность, с которыми он усиленно боролся, чтобы выжить, зато появилась гармония с самим собой, какую Хосок не мог не чувствовать, просто глядя на него. Исчезли недопонимания, обнажая искренность и верность, и высохли непрошенные слёзы. Это не заслуга только одного, это огромные совместные усилия и словно бесконечность терпения, дни и ночи и снова дни, когда всё плохое уходило лишь по крохотной капле и, казалось, не исчерпается уже никогда.       Теперь всё было не как прежде, даже в самые счастливые моменты прошлого, всё было по-новому, но что-то при этом оставалось очень похожим и захватывающим так же по-сумасшедшему, словно в первый раз.       Хосок, как бы ни уставал, работая на компанию, параллельно с тем, как Минхёк работал над своими проектами здесь, на Чеджу, всегда готов был уделять ему столько внимания, сколько потребуется. Это не постоянные звонки или встречи с прогулками до самого рассвета, но это та забота, которая была нужна именно Минхёку. Быть честным и откровенным всегда, не утаивать ни тоски, ни злости, ни радости, быть рядом и поддерживать, не говоря ничего лишнего, не выдумывая и не обманывая. Простые истины, которые только предстояло раскусить, Хосок принял с воодушевлением. Его буквально возродила перспектива снова быть рядом с Минхёком и сделать всё для того, чтобы его никогда уже не потерять. Поэтому во всё, что что он мог теперь, он вкладывал всего себя.       Закат продолжал заполнять собой всё пространство, окрашивая как стены и немногочисленную мебель, так и пропитывая своим сочным страстным сиянием любого, кто попадался на его пути. Только успевая заметить игру света на коже друг друга, они увлекались нежными объятиями, забывая обо всём. Прерываясь изредко лишь на вкрадчивые взгляды — на шею, губы, в глаза, они тонули в протяжном поцелуе, с наслаждением позволяя времени застыть.       Хосок даже не понял, что они всё еще стояли в прихожей, будто приклеенные к полу и друг другу, просто его тянуло к Минхёку так сильно, что он не пожалел бы себя ради него ни в чём. Потому что спустя годы не изменилось, лишь усилилось то, как бесценно трогать его волосы, вдыхать его запах, ощущать его руки на себе и самому касаться его абсолютно везде. Без каких-либо ограничений, только с безудержной любовью ласкать его и видеть его безмятежность в полудреме, когда уже не останется сил. Слушать его рассказы о том, что ему приснилось, пока он спал в объятиях Хосока, и делить с ним переживания о любых пустяках. Иногда из-за пустяков же и ссориться, но снова мириться как можно скорее, чтобы не упускать ни единого шанса быть вместе. Потом неизбежно расставаться, утопая в делах, и тут же скучать.       Не сказать, что неуверенность в себе и временная слабость не возвращались вновь, потому что в жизни не бывает только белое и только безопасное. И всё же Хосок уверенно боролся за себя и своё, может быть, не кромсая маски на части, но настойчиво запирая их на замок ради зыбкого — теперь он знал точно — счастья.       Его счастье — в его руках, такое диковинное и отзывчивое, откликающееся доверительно. Дыхание замирало, когда Хосок осознавал что Минхёк — его, что он снова ему отдался. И неужели, неужели его ничто не пугало?       — Ты не боишься? — тихо на ухо прошептал Хосок, продолжая обнимать его, но надеясь, что Минхёк не захочет отстраниться.       Длинные тонкие пальцы прошлись от затылка к лопаткам под рубашку, уже норовившую слететь с плеч. Мурашками по коже отдались непростые раздумья Минхёка. Они чувствовали друг друга и в сомнениях тоже.       — Боюсь, знаешь, — честно признался он, вздохнув и опустив голову Хосоку на плечо, — особенно не расслышать своё глупое сердце, которое говорит мне, что любит тебя.       Хосок не сдержал теплой улыбки и услышал, как следом, так же улыбаясь, хмыкнул Минхёк. Он прижал его еще крепче, тоже боясь, но уже чуточку меньше. Нет, намного меньше.       В это мгновение им было хорошо и легко друг с другом и не было ничего, в чем они нуждались, кроме момента, запечатленного в памяти как наиболее счастливого, прошедшего сквозь испытания и, возможно, повстречающего на своём пути еще много преград. Ведь жизнь бывает длинна, исполосована множеством дорог, ведущих далеко за пределы воображения, и иногда пути даже родных людей расходятся, не пересекаясь больше никогда. А у некоторых дорог нет конца, они приводят к началу и иногда так даже лучше.