Hungry eyes

      Наступила череда размеренных дней. Меньше занятий в университете, больше смен на работе и едва заметное изменение фоном — отсутствие этого самого фона. Минхёк точно пущенное по воздуху перо порхал, как ветру вздумается, без каких-либо сопротивлений и влияния извне. Удивительным образом всё нужное и ненужное оказалось за бортом. Потрясало то, как мало для этого было необходимо — переполненное до краев терпение, опасно плескающаяся обида и капелька чистой злости, выплавленная отчаянием, сверху. И не сказать, что стало многим хуже или лучше, ясно одно — заметно легче без того нагромождения, которое Минхёк сам для себя создал вдобавок к прочим трудностям, какие неизбежно давили на него.       Было трудно сжечь, пусть и временно, мосты, чтобы, возможно, отстроить их заново чуть позже, ведь помощи в этом деле не найти ни в друге, ни в том, кто уверенно хотел сойти за него. Хорошо Минхёк уяснил: полагаться стоит только на себя, и ответственность за принятие решений заведомо брать в свои руки, тогда не придется разделять своё от чужого с опасением отхватить меньше или больше, чем положено — страданий, испытаний и тягот, ведь именно это во многом определяло то, что он делал на протяжении последних двух лет. Ощущение, будто он не достоин жить счастливее, потому что делал недостаточно, боролось с желанием продолжать что-либо или начать заново. Всё, что получил, он заслужил и не заслужил одновременно. События безудержной каруселью тянулись друг за другом, закручивались, цеплялись за него, и эта хватка становилось крепкой, накладываясь на восприятие Минхёка, каким оно тогда было. Из хороших побуждений в плохую реализацию. Из страха в злость. Из отчаяния в никуда.       В результате на пике скорости всё словно замедлилось, утихло. Плохое смешалось с хорошим, стало ни тем, ни другим. Обилие разных состояний и мыслей, породивших происходившее, само себя исчерпало и закончило. Сделало нейтральным. Именно в таком положении, как бы в стороне от всего, было удобно правильно меняться, чтобы двигаться в одном темпе с окружающими и, конечно же, с самим собой, начать, а вернее, продолжить поиск лучшего себя, пусть для этого пришлось бы сделать несколько шагов назад.       Не долго думая после того инцидента на мосту, когда внутренние сомнения удивительным путем сложились в образе совершенно незнакомого человека, Минхёк отправился туда, где к нему относились даже лучше, чем можно было представить. В доме у тетушки, где он жил некоторое время назад, все знали Минхёка только с одной грани его личности, и в подробностях не нуждались. Для неё и постояльцев он тихий мальчик, который исправно оплачивал свою комнату, убирал за собой и не вызывал никаких проблем. Поговорить с ним в силу его неразговорчивости можно было нечасто, тем более, узнать что-либо о его личной жизни, но и к другим он с расспросами не лез, что оказалось его лучшей отличительной чертой. Сдержанность, скромность и немногословность выгодно выделяли его на фоне других, поэтому тетушка Хёнджа вспоминала его исключительно добрым словом с тех пор, как он переехал в новое место, и точно так же, с радушием, встретила потом, когда волею случая он снова оказался на пороге её гостевого дома.       Что-то поменялось, что-то совсем нет, а всё равно было приятно взглянуть на место из воспоминаний по-другому, даже учитывая, что эти воспоминания не всегда были счастливыми.       Так или иначе, воспоминания людей и сами люди склонны к преобразованию. Минхёк бы поспорил с этим, если бы не узнал на собственном примере. Он, что вышел, буквально сбежал, с порога этого дома, и он же, что неспешно добрел обратно — совсем разные люди. Улыбка почти не сходила с его лица, потому что теперь он позволил себе почувствовать, что ему рады и что своим присутствием он никому не помешает, а возможно, совсем наоборот. Никто не относился к нему предвзято и постепенно все привыкли к его соседству, как привык когда-то и он, поэтому его возвращение стало чем-то новым и чем-то обыденным в одно и то же время. Отсылки к конкретным моментам из прошлого подстерегали на каждом шагу, но отныне они не душили его, а просто сопровождали, как музейные экспонаты, ожидавшие внимания и оценки, изумления и восхищения. Минхёку было чем ответить им всем.       То, как спешно он сюда заселился однажды, подкреплялось доступной ценой и расположением, близким к месту учёбы. В общем-то ничем больше Минхёк свой выбор не аргументировал. Тогда ему хотелось сбежать от людей как можно дальше и аккуратно, настроившись, идти к намеченной цели. В действительности же буквально всё валилось из рук, всё мешало, обстановка становилась беспричинно нервной, а цель все менее достижимой. За каждый шаг приходилось платить деньгами или собственным душевным благополучием, очень слабо держащимся за настрой помочь брату и себе вернуться в более-менее приемлемое состояние семьи, точнее, того, что от неё осталось. Сутками напролёт плакать о родителях не было времени, оставалось только взять ответственность и следом ухватить любую возможность продвинуться вперёд, что он и сделал, когда «удачный» случай заявил о себе.       Он ежедневно просматривал сотни объявлений с вакансиями, на какие-то из них оставлял отклики, но, к сожалению, найти действительно денежную подработку было крайне проблематично. Большая часть из них подходила бы школьникам или студентам, не испытывающим настолько серьезную нужду буквально для выживания двух, оставшихся практически без какой-либо поддержки, людей. Первое время Минхёк брался за любое разовое предложение, чтобы продолжать искать нечто более стоящее, но не окунаться при этом в долги, из-за чего иногда он пропускал занятия несколькими днями к ряду, что особенно тяжело сказывалось на его положении, поскольку он и без того много пропустил, когда его родители погибли. Несмотря ни на что, Минхёк и дальше пытался справиться со всем сам, и чем больше он метался, тем меньше у него оставалось сил на что-либо.       Той незначительной помощи от некоторых родственников по факту было недостаточно, да Минхёк и понимал, что не хотел бы садиться на шею кому бы то ни было, и хотя родительский дом удалось выгодно продать, в скором времени ему с Хёнвоном всё равно нужно было бы место, куда они смогли бы вернуться, не чувствуя такой сильной тревоги. Потому-то речь шла о немыслимых для того Минхёка суммах, которые кассиру в супермаркете на подработке ни за что не заработать за столь короткий срок. Время шло, а поиски с налетом безысходности продолжались, и в один момент Минхёку подвернулись предложения, обещающие гораздо больше, чем уже рассмотренные вместе взятые. Того Минхёка, подверженного нервному срыву, ничто не остановило проявить заинтересованность и в последствии взяться не за самое чистое, но действительно прибыльное дело, которое потянуло за собой множество судьбоносных событий.       Несведущему в подобных сферах Минхёку было удивительно то, насколько много можно купить и продать, имея лишь своё тело. Лишь части тела, которые просто существуют и которыми он, как думал, невозможно воспользоваться. Бесполезность приняла новые очертания, когда ему говорили, что нужно делать на камеру для других людей, готовых платить огромные суммы за то, что вызывало у них сильные эмоциональные переживания: иногда это было нечто незначительное и странное, но чаще все эти действия сводились к более очевидному, к тому, чтобы просто вызвать у человека сексуальное возбуждение с последующей разрядкой для удовлетворения своих фантазий. И таких желающих было много.       Оказалось, что внешность Минхёка более чем подходящая для того, чтобы зарабатывать таким образом до нескольких сотен долларов за пару-тройку часов. Грязные, но большие деньги вынудили Минхёка, попробовав, остаться на такой работе и, перешагнув через гордость и нежелание, делать это снова и снова.       К счастью, дом тетушки Хёнджи не ассоциировался исключительно с той сферой услуг, в какую окунулся Минхёк, живя в одной из его комнат. Никто не знал, на что он пошёл, и факт — сделал это добровольно, чтобы обеспечить себя всем необходимым. Благо незнания окружающих подарило Минхёку возможность хоть как-то работать и не испытывать позора масштабнее, чем он испытывал в то время. Люди просто говорили ему «привет», не осуждая, при этом, кто знает, возможно тайно испытывая потребность в том, что у Минхёка покупали, ведь предложение рождает именно спрос. Что же касалось тех людей, так называемых клиентов, дававших своими взносами право на поддержание непростой жизни парня, то он лишь надеялся, что всё останется в сети, и он никогда не пересечется с кем-то из них в жизни, потому что это вызвало бы массу проблем разного характера.       Ему нужно было проявлять благодарность, будто всё, что он делал, приносило ему удовольствие. Раздеваться и ублажать себя на камеру Минхёку не нравилось, но вот то, для чего он мог потратить вырученные с этого деньги — да. И помощь и ответственность, которые он реализовал за счет тех денег, наверное, всё-таки стоили того, потому что другой, отчасти удачный, отчасти совсем несчастливый случай, позволил Минхёку отказаться от этой работы раз и навсегда.       Двойственность всех человеческих устоев и следующих за тем решений, самого человеческого существа, открывались для него самым ярчайшим образом, особенно изящно и точно это проявилось в тот момент, когда в жизни Минхёка появился Хосок.       С самого первого мгновения, как Минхёк вернулся в гостевой дом, он, разумеется, не мог избежать и этих воспоминаний тоже.

___

      Почти во всех комнатах произошли перестановки, что объективно освежало дом, но сути не меняло, прямо как с людьми, часто меняющими свою внешность без преображения содержания. Появились новые люди, и лишь несколько человек были Минхёку знакомы по прошлому соседству, тем не менее умеренно теплая обстановка сохранялась и по сей день. Теперь Минхёку, уже частично освобожденному от своего груза, необходимо было малое — принять душ и выспаться перед занятиями или сменой в кафе, минимум личных вещей и никаких сумасшедших целей, задач на ближайшие пару месяцев. Такой распорядок внёс верные коррективы, и даже самочувствие Минхёка стало другим в месте, где, казалось бы, время шло куда медленнее, чем должно.       Периодически его охватывала некоторая тревога относительно того, как справлялся Хёнвон в одиночку, что он делал и делал ли хоть что-то. Возникало порой желание поехать к нему, проверить, помочь, например, если его помощь потребуется, но он, полный решимости, останавливал себя и уверял, что так он лишь испортит, сорвет начатое, потому что рано или поздно им бы пришлось разделиться и жить независимо друг от друга, ведь это самая что ни на есть норма для родных людей. Быть связанными не обязательствами, идущими вразрез с внутренними желаниями, а искренними чувствами и стремлениями давать другому лучшее. В данном случае лучшим являлся шанс на реализацию каждого из них. Некоторое отдаление друг от друга пошло, по мнению Минхёка, на пользу, как бы трудно ни было поначалу.       В остальном же переживания Минхёка были сведены к минимуму. Он вполне неплохо справлялся с учебой и своими неясными чувствами к Чжухону, точнее, к тому случаю, когда они могли перестать быть просто друзьями. Чжухон ни на чем не настаивал, и они продолжали общаться так, как делали до этого, хотя время от времени у Минхёка кололо в груди от того, как Чжухон на него посматривал, думая, что тот не видел. Вокруг витали схожие между собой мысли, которые то и дело выхватывались ими обоими, — что ясность необходима и прямо сейчас, однако нужный момент как будто не находился, поэтому они говорили о чем угодно, только не о «них». Про себя Минхёк думал, что это довольно грубо с его стороны, но намеревался исправить ситуацию своим ответом тогда, когда его сомнения словно туман развеются и покажут ему истинное положение вещей, где не будет никаких смутных вариантов, лишь твердое «да» или «нет».       Именно так всё должно было встать на круги своя, думал Минхёк, просыпаясь каждое утро. Но никакое конкретное решение не отягощало его существование, и это наводило на несколько меланхоличные соображения.       Очередное утро не стало исключением, совсем наоборот. Грядущий день был свободен от учебы и работы, спешить куда-то еще не было причин, поэтому Минхёк собирался посвятить его себе и тем мелочам, которые потребовали бы его внимания. Его новая комната окном выходила во двор, откуда палящее солнце добиралось своим жаром до каждого уголка, очищая от мрака и таких же мрачных фантазий, но вместе с тем на жителя этого помещения неизбежно находила вязкая от жары лень, замедляющая каждое движение и даже мысли, одна из которых была отчаянным призывом к действию — впустить сюда свежий воздух. Собравшись с силами после того, как остатки сна перестали маячить яркими кусочками пазла, Минхёк открыл нараспашку окно, уделив пару минут рассматриванию стен и крыш подобных этому домов. Если бы у него было чуть больше желания, он бы зарисовал этот момент как беспричинно приятный, не наполненный ни смыслом, ни особо ощутимой печалью.       Позже, насладившись видом, с целью одеться и спуститься вниз он перебрал немногочисленные постиранные вещи в шкафу и с ужасом не обнаружил ничего подходящего. Светлые футболки, которые спасали в жару, полетели в стирку, и выбора, по сути, у него не оставалось. Под руки сама собой попалась найденная неделю назад на дне рюкзака рубашка, которая имела свою необычную историю, прежде чем оказалась на вешалке за дверцей шкафа.       Когда он жил с Хосоком, их вещи постепенно могли естественным образом перемешиваться между собой. В периоды между уборками какой-то из предметов одежды оказывался в гостиной или в спальне, и тогда Минхёк считал это забавным, хоть и смущающим. Переломный момент в том, чтобы чувствовать себя комфортно рядом с Хосоком, выпал как раз на отсутствие ощущения скованности и чужеродности в подобных мелочах, достичь которого было непросто, но зато потом было безумно приятно прикасаться к тем же вещам, что и Хосок, впитывать его присутствие… Ровно до тех пор, пока всё не разрушилось, и Минхёк больше не хотел находиться рядом с ним. Он был настолько безумен, что не ждал ни секунды, ничего не слушал и не разбирал толком, что делал. Сборы были такими спонтанными, что он не понял, как накидал в рюкзак вещи и убежал в ту ночь, и еще долго не мог к нему притронуться, даже не подозревая о том, что вместе с разрушенными в пух и прах чувствами случайно забрал еще и напоминание о тех днях, чудесных и отвратительных одновременно.       Найдя рубашку Хосока в своем рюкзаке, Минхёк был в настоящем смятении. Классическая белая рубашка, каких великое множество повсюду, словно всё ещё хранила его тепло и его запах. Прохлада рук разбавлялась прикосновением к ткани, которая когда-то покрывала его тело, человека, который утверждал, что любил Минхёка и всячески пытался его в этом убедить. Минхёку легче было думать, что Хосок его на самом деле не любил и просто использовал, чем найти причину того, почему он обошелся с ним именно так. Но время если не лечит, то меняет, и теперь, затрагивая воспоминания, Минхёк не находил в себе каких-то конкретных эмоций, и из-за этого недостатка определенности он негодовал.       Почему он не выбросил эту вещь, напоминавшую о Хосоке? Почему оставил её, понимая, что наткнется на неё однажды и задастся этим вопросом?       Каким бы рассудительным он ни стремился быть, порой и он совершал необдуманные поступки.       То тут, то там он видел символы того, что трогало его, поражало. Если оно не встречалось на его пути снова, то он воспроизводил это на бумаге — таков результат его впечатлительности. И вот что из этого выходило: в телефоне хранились фотографии с родителями и Хёнвоном, в шкафу висела рубашка Хосока, а в ящике стола лежала визитка Сон Хёну, который, как выяснилось, следил за ним какое-то время. И Минхёк не расставался с этим, не выбрасывал, не обрывал связи окончательно, потому что глубоко в душе они были важными для него. Не знал он, был ли в том смысл и стоило ли обращаться к тому, что по-своему причиняло боль, он утаивал от себя причину, надеясь на то, что она все же была. Потому что и это всё — что с ним случалось, делало его таким, какой он есть.       Сделало бы его хуже хранение какой-то пустяковой-памятной вещи? А если бы он не относился к ней так предвзято?       В конце концов, всего лишь вещь не может ничего изменить.       Ему казалось, он думал об этом целую вечность, так и не сдвинувшись с места, пока из коридора не раздался шум. Погружение в глубокие раздумья — это не то, чему он хотел посвятить свой выходной, поэтому, пренебрегая внутренними противоречиями, он накинул на плечи рубашку, застегнул некоторое количество пуговиц, оставляя немного свободы в области ключиц, и надел другие шорты, не собираясь, в общем-то, выходить на улицу. Несмотря на отсутствие планов, он все же поглядывал на часы и старался не поддаваться искушению потратить время впустую.       К тому моменту все соседи Минхёка тоже проснулись, кто-то ушёл по своим делам, кто-то занимался субботней уборкой, к слову, это было даже приятно — наблюдать хоть какую-то жизнедеятельность, чего не сказать о его с Хёнвоном сожительстве. Минхёк с улыбкой поздоровался со всеми, кого успел встретить, быстро перекусил и пошёл вымыть за собой посуду, что являлось одним из обязательных условий проживания. Тетушка тоже хлопотала на кухне, а потом Минхёк и не заметил, как остался один. Всё за собой убрав, он оглядел столовую на предмет чистоты и уже было пересек проход, чтобы выйти, как Хёнджа возникла перед ним и с важным видом глядя снизу вверх сказала:       — Минхёк-и, к тебе гость, встреть его, я проводила его в общую комнату.       Женщина больше не дала никаких пояснений, только похлопала его по плечу и устремилась дальше наводить уют в своем большом и требующем внимания доме.       Без каких-либо предположений, кроме как того, что к нему мог зайти Чжухон, Минхёк прошел к гостиной. Не так давно он впервые рассказал о том, где живет своему другу, поскольку посчитал, что некоторая откровенность — долг с его стороны за всё, что тот для него сделал. Потому-то увидеть Чжухона было самим логичным соображением, и Минхёк, по правде, был бы этому рад. Он даже успел представить, что сейчас он встретит его и они наконец постепенно придут к тому, чтобы обсудить самое главное, но каким же было его негодование, когда он увидел перед собой другого человека.       Первая догадка: слежка за ним не прекращалась, и этот Сон Хёну, зная о местонахождении Минхёка, передал всю информацию, как и предполагалось. Ни о какой помощи и речи не шло, и теперь Минхёку пришлось бы что-то делать с возникшими последствиями. Он был в ужасе, и это, скорее всего, очень хорошо читалось по его лицу.       — Здравствуй, — только и произнёс Хосок, встретившись с ним взглядом.       Вроде бы тот же Хосок, без каких-либо заметных изменений. Чуть более длинные волосы, простая голубая футболка и джинсы; чуть менее деловая манера поведения. А может, Минхёку так только показалось.       Следом второе суждение: эффект дежавю. Уже была подобная ситуация, когда они встретились в этом доме, и Минхёк совсем не был к такой встрече готов — незапланированное знакомство, невозможность уйти, странное ощущение, которое нельзя выдать. Тогда всё шло наперекосяк, а Хосок какое-то время был символом надежды на лучшее; сейчас же Минхёк только-только стал налаживать свою жизнь, и он снова появился на горизонте, уже в ином качестве. По-видимому, на сей раз он представился не просто потенциальным жильцом, как в прошлом, а знакомым Минхёка, явно расположив к себе тем самым хозяйку больше прежнего. Когда хотел, он действительно производил сильное впечатление, и Минхёк не мог винить в том других людей. Он и сам был под его влиянием.       Третье и заключительное, что его сломило: отсутствие какого-либо страха. Наверное, ему стоило заручиться поддержкой своего инстинкта самосохранения, чтобы не вливаться в очередную не очень хорошую затею, но, кажется, то время, что они были не вместе, по-настоящему повлияло на Минхёка. Он уже не дрожал, словно провинившийся ребёнок, которому угрожали наказанием за непослушание, а открыто транслировал всю палитру своих противоречивых, но истинных эмоций. И он ничего не отвечал, потому что не хотел. Никто бы не посмел заставить его.       — Очевидно, ты не предполагал, что я однажды появлюсь снова, — здраво подметил Хосок, будто бы стараясь не концентрироваться на Минхёке неотрывно, периодически осматривая что-то из окружающего их пространства, словно их разговор — максимально обычный и незатейливый, что противоречило и его словам и настроению, пропитавшему комнату.       — Тут ты прав, — всё же согласился Минхёк, скорее, иронизируя, нежели подтверждая своё негодование. — Не знаю, чего ты успел наговорить о нас или обо мне, но я не собираюсь тебе подыгрывать.       Даже сам поражаясь своим словам, настолько дерзким для него в обыкновении, Минхёк не стал выслушивать другую сторону и попытался скрыться прежде, чем позорно разволнуется перед ним. Ощущения, каким бы жестким он ни хотел выглядеть, пропитывали его насквозь, докучали ему, говоря: «сколько еще ты выдержишь?» и «как долго будешь отрицать?»       К черту вопросы, если не собирался отвечать на них, посудил он, желая вернуться к себе и запереться внутри, наплевав на то, как бы глупо это выглядело со стороны. Хосок же не пожелал уходить ни с чем, и быстро догнал его, где они оба вновь пересеклись с тетушкой, деловито расхаживающей в фартуке.       — Это хорошо, что вы оба сегодня здесь, — заулыбалась она, никак не улавливая атмосферу их отношений, — помогите-ка мне перенести кое-какие вещи.       В силу того, что никто из них не мог отказать пожилой женщине, которая, по сути, однажды помогла им познакомиться, они оба вежливо поинтересовались, в чем состоит её просьба, и принялись за дело. Не говоря ни слова друг другу, они следовали её указаниям и перекладывали коробки из кладовки во внутренний двор, которые в самом деле были слишком тяжелыми для немолодой низенькой женщины. Вскоре она убедилась, что они хорошо справлялись, поэтому оставила их одних.       Минхёк наивно надеялся, что как только он исполнит обещание, тут же уйдет, и ему будет уже всё равно, что произойдет с Хосоком, но тот не отходил от него ни на шаг, и всё, что с ними творилось, пока они терпеливо молчали, набирало нешуточные обороты. Солнце на улице раскаляло воздух основательно. Еще немного палящего пекла, и что-то точно взорвалось бы, как от искры. Настойчивости Хосока было достаточно.       Как только Минхёк опустил на траву последнюю коробку, стряхнул пыль с ладоней и поправил воротник рубашки, как нельзя кстати отяготившей его плечи, так же, как прежде, ничего не говоря, он направился в дом. Хосок будто бы понимал, что именно так произойдет, поэтому среагировал очень быстро, просто перехватив Минхёка за запястье и притянув к себе.       Слишком резко и близко — и Хосок и его беспардонность, что перекрывала его хорошие манеры. Возмущению Минхёка не было предела. Он был обескуражен, его лицо исказила гримаса неудовольствия. Пытаясь освободиться, он выглядел более чем убедительно, но хватка была крепкой. Хосок тоже старался настоять на своём.       — Прошу, дай мне поговорить с тобой.       Не раздумье, передышка длилась несколько секунд, чтобы Минхёк перестал сопротивляться, и когда это случилось, Хосок его отпустил.       — Только если ты и твои люди перестанут следить за мной, если ты… Просто перестанешь. Что угодно.       Хосок еле заметно кивнул на встречное предложение, хотя, возможно, слукавил своим согласием. Минхёк же был слишком взбудоражен, чтобы ловить его на лжи к тому, что сам придумал в последний момент. Что бы там ни задумал Хосок, в итоге Минхёк не был намерен поддерживать игру, в которой он и так вышел проигравшим.       Они отошли в тень, и даже это не спасало от зноя. Никто явно не представлял, чем всё закончится и как каждый из них встретит закат в этот день. И встреча и разговор не были чем-то запланированным, но теперь, когда они стояли друг напротив друга, полыхая от жары, от эмоций, нельзя было сказать, что это случайность или что она не значила ничего. То место, что ранее занимал страх, заняло нечто другое, возможно, накопившаяся злость, паника, противостояние. Возможно, Минхёк просто не хотел уточнять, не нарушать видимое спокойствие. Он считал, что не услышал бы ничего нового. А если и так, прошлого, безусловно, не вернуть.       — Я понимаю, как всё выглядит, — начал Хосок, — и я не буду оправдывать себя. Я говорю это, потому что мне не дает покоя то, что произошло.       Минхёк против желания прислушался к сказанному. Он подумал, что Хосок говорит об их расставании, когда он, не помня себя от боли, ушёл, лелея надежду, что Хосоку хотя бы на толику так же больно, как и ему. За всё то время, что они были знакомы, Минхёк понял лишь то, как Хосок умеет добиваться своего, как способен контролировать, обманывать, быть счастливым… Но он не знал, мог ли Хосок испытывать настоящую боль, мог ли он быть человечным.       Не понимающий чувств, ран, бед других, не заслуживает доверия. Не ценящий искреннюю преданность — любви.       Человек, что ошибся, достоин получить еще один шанс, но почему именно Минхёк должен быть всепрощающим?       — Я плохо поступил с тобой. Но я всё ещё хочу, чтобы когда-нибудь ты простил меня. И я буду пытаться просить у тебя этого снова и снова. Не сейчас, так потом. Только не говори, что тебя не существует для меня, пожалуйста.       Ожидал ли Минхёк, что Хосок продолжит раскаиваться спустя целый год? Нет, ведь у него столько возможностей забыть обо всём, найти любого, кто будет исполнять все его прихоти, абсолютно любую из них. Что ему прощение Минхёка? Очередная игра, чтобы утолить постоянно, неизбежно возникающий голод? Разжалобить поверженного и убедить отдать его последние капли крови? Минхёк не понимал, и это выводило его из себя. Спокойный обычно, он едва держал себя в руках, чтобы устоять на одном месте.       — И зачем тебе это? Для чего, ты же знаешь, что ничего не изменится…       Лучше бы Минхёк молчал, подумалось ему, потому что Хосок сделал несколько шагов вперёд и снова стал ближе, снова, видимо, решил, что может быть так близко, смотреть так вопрошающе, с таким не столько превосходством, сколько пониманием, усыпляющим бдительность. Не разобрать — где правда, а где ложь, и во имя чего. Минхёк полагал, что более-менее всё осознал, но на деле стоял, запутанный, будто среди капканов, и куда ни ступи, везде подстерегает нечто ужасное. Неужели именно это он хранил внутри себя вплоть до этого дня? Желание искалечить себя противоречиями, ведущими кровопролитный бой в его душе, чтобы наконец услышать неожиданное:       — Мне непросто говорить такое, но я не могу забыть тебя… И это приносит мне боль.       В то же мгновение в Минхёке воспротивились и прошлые и нынешние его обиды. Стало нестерпимо горячо от того, что он не просто доставлял дискомфорт самолюбию Хосока, но и мог сделать ему больно не своим уходом, так безразличием. Разве что очень близкий, любимый человек способен задеть за живое, причинить вред и страдания, сделать это моментально и без особого труда, как сделал с ним когда-то Хосок. Значит, и Минхёк обладал такой возможностью? Заставить Хосока мучиться, испытывать чувство вины и любви, значит, тоже?       — Нет, нет, я не верю, — отрицал Минхёк, вновь соблазняясь идеей сбежать сию минуту.       Он покачал головой, нахмурившись, лишь бы не кричать, и хотел отступить назад, но короткая заминка сыграла злую шутку. Посмотрев на Хосока, чего он так уверенно избегал, он поддался, и оказался в его объятиях.       Его сцепили крепкие руки, прикосновения которых в прошлом сводили с ума. Он чувствовал приятную слабость, граничащую с эйфорией, но не теперь. Отныне его захлестнула сразу целая галактика, состоящая из множества крошечных деталей, имеющих свои свойства и значение, настолько разные между собой, что соотнести их друг с другом было просто невозможно. Равно как невозможно ни отказаться, ни продолжать. Так или иначе вся совокупность беспредельных чувств сфокусировалась на том, что Минхёком уже не контролировалось, и он не просто оттолкнул Хосока, но и изо всех сил прижал его к стене.       Вкрадчиво донести мысль не получалось, ведь и ему самому было не по себе от того, что он говорил. Он был и рад, и несчастлив понимать, что и он и Хосок чувствуют нечто схожее, то, что постоянно и планомерно наносит им раны, повреждает их не снаружи, а внутри. Гнев уничтожил контроль над ситуацией, и такого Минхёка, Хосок, пожалуй, не видел еще никогда.       Парень буквально задыхался, поражая яростным блеском глаз, повторяя по кругу одно и то же, будто бы слова могли оживать.       — Это тебе больно? Тебе?       Минхёк колотил кулаками по его груди и от бессилия терял голос. Голова кружилась, а он всё продолжал грубо обрушивать своё несогласие. Хосок сносил это молча, будто бы даже ненависть Минхёка стала ему отдушиной. Когда силы последнего иссякли, он, потирая виски и вытирая собравшиеся капельки пота со лба, покачнулся и отошел в сторону, с трудом опираясь о стену. Его голос стал совсем тихим и сиплым, но он пытался им пользоваться, чтобы закончить начатое.       — Ты не знаешь, что сделал со мной. Ты уничтожил меня, потому что я поверил тебе… Я не могу поверить тебе снова.       С каждым словом Минхёку становилось всё хуже, и так должно было произойти. Ни одно сколь-нибудь стоящее не может даваться легко, без усилий, без надрыва и следов на сердце. Словно проходящие через мясорубку, чувства экстрагируются в то, что наполнено смыслом и имеет необъятную ценность. Не жар, а золото осознания наполнило Минхёка и сделало его ноги такими тяжелыми, ватными, не способными его удержать. Ему не хотелось упасть, и он присел возле стены, опираясь спиной, но почти не чувствуя хоть какой-то поддержки.       — Разве я могу снова доверять тебе? — твердил он. — Разве я могу?       Хосок опустился рядом с ним. Тень упала на его лицо и сделала доступным для того, чтобы увидеть в нём недосказанность. С губ должны были сорваться еще какие-то слова, но вряд ли они переубедили бы Минхёка, как ему казалось. Мужчина придерживал его за плечи менее крепко, чем до этого, давал ему высказаться и ничего не отрицал.       Прохладный ветер был бы как нельзя кстати — всё так затуманилось, перемешалось и воспламенилось, перед глазами встала плотная пелена, и на свету, вне тени, не было бы лучше. Минхёк был ослеплен и светом и гневом, но и он не мог продолжаться вечно. Вот так незаметно для самого себя он устал лишь от того, чтобы позволить себе выплеснуть всё, а ведь раньше он считал, что сила в прямолинейности. Выходит, она его не спасла, лишь усмирила в результате, потому что он уже не сопротивлялся так ожесточенно касаниям Хосока. Тот хотел успокоить его и постепенно, понемногу приближаясь, опустил его голову себе на плечо, поглаживая тихонько по голове.       Если бы Минхёк жил только этим днём, не помня ничего, что было до, то ему не на что было бы жаловаться. Любимый человек рядом с ним, он успокаивал его, это место, в котором они находились, казалось бы недостижимым никому больше. Это ли не счастье? Если бы Минхёк уснул прежде, чем всё услышал, сказал и осознал, то ему было бы гораздо легче принимать решения, какими бы необдуманными они ни были.       Они помолчали так несколько минут. Неожиданно долго Хосок собирался с духом, чтобы сказать последнее, однако, как и всегда, сделал это самым вероломным для Минхёка образом.       — Я согласен с каждым твоим словом, — заключил он, после паузы вдохнул и продолжил, — И я не вправе просить тебя не ненавидеть меня. Но я также не вправе молчать о том, что ты самое дорогое, чего у меня нет.       Мгновения снова застыли, и в голове Минхёка еще долго эхом отдавались эти слова, будто Хосок их вложил с воздухом, который Минхёк устало вдыхал, и они попали в кровоток, встроились в цепочку импульсов и остались с ним надолго. Он собирался сделать с ними что-нибудь — извлечь, уничтожить, сохранить или, быть может, ответить когда-нибудь, но для этого нужно было еще достаточное количество времени. Поэтому всё, что он позволил себе предпринять в тот момент, заключилось, дуто под тяжелейший замок из стали, всего в трёх словах:       — Дай мне время.