Сожаление

До края — один только шаг. Так все говорят, но это неправда. Чтобы дойти до конца, шагов нужно гораздо больше. Дрожащие пальцы и застывшие в горле слова — шаг. Бессонные ночи, гудящая голова, апатия — шаг. Алеющая влажная полоса на запястье, закушенная губа, наворачивающиеся слёзы — шаг. Скомканные листы бумаги с бессвязными предложениями — шаг. Сорванная сетка от насекомых и холодящий ступни подоконник — шаг. Бьющий в лицо ветер и лезвия-капли дождя — шаг… Она вцепилась пальцами в оконную раму, колени так сильно тряслись, что, казалось, ещё немного — и кости раздробятся. Плакать было уже невозможно, горло болело, покрасневшие глаза невыносимо жгло. Мысли в голове растворились, выгорели, как старые свечи, и не осталось ничего: ни чувств, ни желаний. Она — как могла — выпрямилась, подставляя лицо порывам ветра, разметавшего спутанные волосы, и сделала глубокий, спокойный, последний вдох. Задержала дыхание, как перед прыжком в воду, зажмурилась и упала в бездну. Хрупкое тело осенним листком приземлилось на влажную землю. Воздух рванулся из лёгких, и всё заволокло густой тягучей пеленой. Она лежала на спине, и солнце, на мгновение выглянувшее из-за туч, жестоко ударило по глазам. Последнее, что отпечаталось на сетчатке — белый, светлый до рези лист, над которым ещё не было занесено перо, но уже никогда не появится новой истории. В ушах зазвенело, а потом резко затихло — она не помнила, чтобы когда-либо находилась в такой абсолютной тишине. Все ощущения медленно отпускавшего жизнь тела смешались, она не понимала, где ноги, руки или голова, чувства отдельных органов стали одним — невыносимой, рвущей, пожирающей плоть и сознание болью. Потом — оборвалось. Резко перестало чувствоваться хоть что-то — боль, страх, злость — и постепенно, клетка за клеткой тело словно начало разрушаться. Она чувствовала, как ползёт по коже — или тому, что в её задыхающемся сознании ощущалось, как кожа — липкая, обжигающая жидкость, и разъедает, как кислота, последние борющиеся за жизнь ткани. Это было не больно, хотя она понимала — больно должно быть, — но хотелось кричать. И если бы она могла понять, хоть на секунду ощутить, где её голосовые связки — она бы завопила во всю мощь лёгких, пусть там совсем и не осталось бы кислорода. Но и это желание было лишь секундной вспышкой — все мысли перестали быть, она не могла знать, что значит — желать. И ей уже начинало казаться, что так она и существовала всегда — в лучах солнца, в жгучей кислоте, не слыша, не видя, не чувствуя. А сожаление всё не приходило. Смотрите, там девушка! Тени споро сгустились вокруг, складываясь в силуэты. Свет перекрыли склонившиеся над ней люди. Такая молодая… Сколько ей? Похоже, не больше пятнадцати… В таком возрасте… Пятнадцать? Да тут всё ясно! У подростков сейчас мейнстрим такой! Голоса зазвучали в голове сами собой, будто и не доносились извне. Они путались, мешались — мужские, женские, низкие, высокие, хриплые, звонкие — наскакивали друг на друга, слова долго отдавались эхом или обрывались на середине слога. Пятнадцать. Пятнадцать. Пят-над-цать.

***

— Тебе всего пятнадцать, да что ты понимаешь! Лучше б уроками занялась! Мама ходила туда-сюда по кухне, размахивая белым вафельным полотенцем. На плите кипел суп и жарилось что-то в большой заляпанной копотью сковородке, было ужасно душно и пахло капустой. Девушка стояла в дверном проёме, прижав к груди помятые листки бумаги. — Но, мам, я… — Уроки, кому сказала! Тебе нужна математика, а не эти глупости, — женщина обернулась и смерила листки презрительным взглядом, прищёлкнув полотенцем, как кнутом. Девушка вздрогнула и вся сжалась, качая головой и сильнее сжимая рисунки, — Ими на жизнь не заработаешь, уж поверь взрослому человеку! Ком подступил к горлу, и она поняла, что всё равно не сможет спорить. Развернувшись на ватных ногах, она бросилась в коридор, до крови кусая губы, чтобы не вырвались всхлипы. — Я же хочу, как лучше! — донеслось из-за спины.

***

Вспышка-воспоминание выжгла новую рану, от которой было не-больно. Не-больно — когда знаешь, что должен испытывать, но не испытываешь, и от этого ещё страшнее, и ей хотелось и не хотелось кричать, вскочить, бежать — а тело не слушалось, тела не было, не было ни ног, чтобы подняться, ни рта, чтобы вскрикнуть, ни ушей, чтобы зажать их руками и больше не слышать голосов. Бедная девочка, и из-за чего так себя калечить? Да всем ясно, из-за чего! Позёрка, внимание привлекает!

***

— …снова два! И о чём ты только думаешь! Она стояла перед всем классом. Тонкая, слабая, как молодая берёзка в лесу тёмных вековечных елей. Все глаза — на неё, повышенный голос — на неё, вся ненависть, презрение, хихиканье с задних парт — на неё, на неё, на неё… — Садись! Волосы упали на глаза, она приподняла руку, словно чтобы поправить; незаметно вытерла солёные капли. Пальцы дрожали, и она спрятала кулаки под партой, наклонила голову, чтобы было совсем не видно лица. Только дотянуть до конца, только полчаса, и будет можно, можно, можно… Она вихрем вылетела из класса, едва прозвенел звонок на перемену. В руке что-то сверкнуло металлом, она метнулась в сторону туалета, плотно заперла дверь в кабинку. Скинула рюкзак, закатала рукав клетчатой рубашки (Да тебя в таком виде ни в одну приличную компанию не возьмут! Существует дресс-код!) и занесла иголку. Вдох-укол-выдох. Закрыть глаза-всё вспомнить-вдох-укол-выдох. Капельки крови потекли вниз по запястью, и она поспешно стёрла их белой бумажной салфеткой. Боль — физическая — приводила в чувство. Боль отрезвляла. И вот нет уже того мучительного, пугающе-давящего чувства, когда в ушах звенят обвинения — оно меркнет на фоне этой чистой, сиюминутной и понятной боли. Выступают слёзы — не беда, это из-за царапин, хочется выть — ничего, ведь все ранки потом заживут. Вдох-укол-выдох. Из-за двери кабинки слышался звонкий девчачий смех.

***

Все раны, которые она наносила себе когда-либо, резко вернулись в полном объёме, и остатки ощущений опять сменились всепоглощающей болью, но лишь на миг. Белая пелена вернулась — она уже успела понять — всегда возвращается. Неужели только из-за этого? Нет, должны же у неё быть причины, проблемы… Да какие проблемы могут быть у подростков? Ишь ты, великомученица! Сериалов надо меньше смотреть!

***

От стены до стены — шесть шагов. В одну и в другую сторону, упираясь лбом то в прохладное стекло окна, то в завешенную плакатами дверь. Длинные ночи за экраном компьютера, которые она проводила, смеясь и плача, с головой ныряя в другую, лучшую вселенную, сменились обычной гнетущей бессонницей. Радость и отдых, которые приносили ей вымышленные миры, остались лишь воспоминаниями. «Они больше не могут помочь мне». Голову сдавливал обруч бессильной злобы, настолько глубоко въевшейся, что она уже превратилась в обычное ежедневное состояние. Перестали радовать фильмы и книги, и не осталось больше ничего, кроме стресса и усталости. От стены до стены — шесть шагов. «Я не могу спать». Вслед за радостью пропало вдохновение. Она больше не рисовала сутками напролёт и не могла придумать ничего нового — месяц или два?.. Приноровившаяся было рука вновь потеряла сноровку, и теперь она просто не могла создать то, что ей действительно бы понравилось. «Я ничего не умею». Каждый человек стал представляться в негативном свете, а любое брошенное в её сторону слово — сигналом тревоги. Учёба перестала интересовать, когда со звонком на урок тело начала пронзать дрожь, а стоило вызвать её к доске — руки тряслись так, что не могли удержать мел. Каждый мимолётный смешок в коридоре — обязательно о её внешности, шёпот за спиной — пренебрежительное обсуждение глупых интересов, каждый толчок — преднамеренный, каждый одноклассник, пробующий завести разговор — жалеет или издевается. Отчаяние затапливало волнами почти каждую ночь — единственное время, когда она могла остаться одна. Совсем одна — она так желала этого весь день, пока вокруг неё, словно настырные мухи, вертелись ученики, учителя, друзья, приятели, родители, случайные прохожие, и хотелось заткнуть их, хотелось посидеть в тишине, где никто не требует ответа, просто помолчать, закрыв глаза, уставшие от ярких дневных красок; а стоило запереть дверь и выключить свет, как приходилось впиваться зубами в ладонь, чтобы сдержать рвущийся наружу вопль. Слёзы катились градом — и ладно, она переставала замечать их в такие моменты, и потом удивлялась даже, почему вся шея и ворот футболки мокрые. Мысли роились, противоречили друг другу: жить-умереть, бороться-сдаться, и сломанным патефоном поверх всего этого звучало бесконечное: зачем? Зачем? Зачем? От стены до стены — шесть шагов. «Я ненавижу себя. Я так ненавижу себя…»

***

Сожаление не приходило. Голоса звучали всё громче, всё злее, всё пронзительнее, вонзались спицами в уже наполовину пребывающий в вечном сне мозг, и хотелось потерять наконец слух — единственное, что осталось от неё на этой рыхлой, увлажнённой дождём земле. Когда, когда всё это кончится? Перестали рябить воспоминания, она уже не помнила, что было, чего не было; да и могла ли — помнить? Ни чувств, ни желаний, ни ощущений, лишь голоса людей, ненавистных людей, и неужели их презрение, их пренебрежение, их насмешки, их обесценивание — вот именно это и будет её последним впечатлением? Самым-самым последним — не счастливый конец, не заслуженный покой, нет, то, что она терпеть не могла всю свою жизнь — только это и получит перед смертью. Не было сил злиться, не было сил ненавидеть, а она не могла даже вспомнить этих слов, постепенно погружаясь в вязкое белое марево. Лишь одно крутилось в голове — почему-то только одно… Сожаление. Хрип вырвался из груди так внезапно, что тёмные силуэты на миг отпрянули. Вдох — вымученный, болезненный, самый долгий, но не последний. Ещё не последний. Жива? Неудивительно, всего пятый этаж! Тоже мне, даже умереть нормально не в состоянии!