Мы читаем себя между строк

      Это было практически как в Хогвартсе: громко, долго, ярко и весело. Сириус на несколько часов почувствовал себя прежним – живым, настоящим, шикарнейшим Блэком, который окружён всеобщим вниманием и любовью, который может творить чёрте что и не нести за это никакой ответственности, которого готовы качать на руках и целовать в засос в коридорах. Он ликовал, кайфовал и забывался, он заливал в себя литры огневиски и был счастлив. Он позволил себе оторваться так, как привык и как умел лишь он – по-блэковски. Он чувствовал эйфорию всем телом и наслаждался ею остро и самозабвенно. Он забывался в любовании собственной радостью и в веселье других.       На несколько часов он вновь стал Сириусом Блэком, которого самому Сириусу так не хватало последние два года.       И почти все, кто делал его прежним, вновь оказались рядом: ржущий в голос Джеймс, счастливо веселящийся Питер, закатывающая глаза, но смеющаяся Лилс, самозабвенно отрывающаяся Эрис, лезущая обниматься Марлен, гигикающие Фабиан и Гидеон, травящий анекдоты Фрэнк, стреляющая глазами Алиса и ещё куча школьных друзей, завалившихся в надраенный до блеска по случаю вечеринки дом Сириуса. Заклинания, поглощающие шум и вспышки света, позволяли спрятать происходящую вакханалию от посторонних, а защитный купол обеспечивал максимальный комфорт. Ради своего Дня Рождения Блэк вспомнил даже максимально трудные чары Фиделиус, и держал их наготове на случай необходимости. Правда, в том, что они понадобятся, он искренне сомневался.       Они пили, пели, хохотали, пускали фейерверки, орали матерные куплеты, танцевали до ломоты в коленях, вскакивали на мётлы и кружили над высокими клёнами, выписывая отвязные трюки, орали в голос и отрывались так, как могли себе позволить люди, желающие запомнить вечеринку надолго. Сириус не поскупился на спиртное, закуски и музыку – маггловский аудиоцентр громыхал битами тяжёлого рока, а притащенные Поттером кассеты с попсовыми записями разбавили громкие биты танцевальными мелодиями.       Толпа радостных людей – вот что нужно было Блэку всё это время и он получил это сполна.       Эрис иногда, правда, выходила задумчиво покурить на балкон, но практически всегда возвращалась с пьяной и довольной улыбкой, так что Сириус, не привыкший обращать на состояние других особого внимания, не придавал этим отлучкам большого значения. Ну мало ли у Хитченс было загонов, раскапывать их не хотелось, да и некогда было: Сириус стремился оказаться в центре веселья и впитать в себя каждую улыбку, каждое поздравление и каждый прославляющий его тост.       Гости расползлись только к вечеру второго дня, а Поттеры, Хитченс и Петтигрю и вовсе остались на ещё одну ночь, допивая и доедая то, что осталось, проведя ни один час за разговорами у камина и травя старые байки, вспоминая прошедшую школьную жизнь и обещая вновь собраться как можно быстрее.       А наутро Сириус понял, что задержка друзей оказалась как нельзя кстати – отмывать дом он и не думал, а Лилс владела бытовой магией мастерски и справилась на мах, даже без просьбы. Только вот не со всем, заявив, что борзеть Блэк мог вчера, а сегодня, так и быть, минимум по хозяйству она сделает. И подпрягла всех остальных, раздав указания.       ― А я разнесу к мурлокомлям твою хату и даже стыдно мне не будет, сам попросил, сам виновааааат! ― Эрис, пританцовывая, выписала новый финт волшебной палочкой и диванчик отъехал к окну, занимая привычное место, а не раскорячившись посреди комнаты. Сириус невольно прицокнул языком, окидывая худую фигуру родственницы оценивающим взглядом, и насмешливо фыркнул. У Люпина явно было что-то со вкусом в выборе девушек, пусть и бывших: слишком тощая, слишком длинноногая, слишком плоская, слишком… Да всё в Эрис было слишком – дерзкая, яркая, наглая, вызывающая. Слишком блэковская: на грани фола и безумного эгоизма.       ― Вот чего в ней Люпин нашёл, а? ― оказавшийся рядом Поттер тоже глянул на Эрис. ― Она ведь словно женская версия тебя, и тоже без сисек!       Блэк подавился огневиски, которые потягивал всё это время, поперхнулся и закашлялся, с негодование глянув на друга.       ― Нафиг иди, дебила ты кусок, ― с трудом выдавил он, превознемогая кашель. Джеймс заржал и действительно ушёл, левитируя поднос с горой намытой посуды.       А Сириус зло сверкнул глазами и отвернулся от веселящийся Хитченс.       Женская версия его, ага, как же! Да Эрис до него как до Ильверморни пешком! И уж точно Люпин предпочитал обществу Эрис посиделки с Сириусом, вот не надо тут…       Старательно загоняемая в задворки сознания мысль о том, что ему адово не хватало именно Рема на прошедшей вакханалии выползла на свет, села посреди комнаты и радостно оскалилась. Блэк выматерился и пнул её что есть силы. Мысль зарычала, щёлкнула острыми клыками и стала только больше.       ― Задница пушистая, ну попадёшься ты мне…       Сириусу мгновенно стало обидно и хорошее настроение улетучилось, сменяясь мрачной уверенностью, что не вернётся в ближайшее время уж точно. Ну, по крайней мере до нового письма. А ещё лучше – до появления Люпина самолично с извинениями, бутылкой, чемоданом и поводком, который он вручил бы Блэку в руки и застегнул бы другим концом на своей шее.       Отчего-то мысленный образ Ремуса в ошейнике заставил Сириуса блаженно улыбнуться. А ведь волчаре действительно пошло бы походить вот так – как послушному мальчику, вымаливая прошение, заглядывая в глаза и выполняя каждый каприз Сириуса. Или приказ, это уж как пойдёт…       Блэк сморгнул, ошалело мотнул головой и глотнул огневиски ещё, на всякий случай. Для профилактики. И потом махнул рукой и признался сам себе – да кого он пытается обмануть в собственных же мыслях? Уж с собой-то Сириус был всегда крайне и предельно честным и не скрывал истинных мотивов собственного поведения, зачем? Сейчас ему хотелось думать о Люпине на поводке и он предпочёл вернуться к прогнанному было образу, не находя достойных оправданий тому, почему он не должен был этого делать. Ну, Люпин, ну в ошейнике, ну вот прямо здесь…       Угукнувший сверху филин, влетевший в распахнутые двери, несущий довольно объёмный свёрток из плотной вощёной бумаги, прервал видение, ставшее опасно-непристойным. Сириус вздрогнул и вскинул голову, чувствуя, как к скулам подкрадывается неуместный жар.       Птица сделала пару кругов под потолком, а затем села перед Блэком, разжала лапы, выпустила свой груз и, тяжело взмахнув крыльями, вновь поднялась в воздух но лишь для того, чтобы опуститься на перекладину стула – было видно, что филин проделал довольно долгий путь и явно нуждался в отдыхе.       ― Я займусь, ― Питер подхватил с подоконника глубокую тарелку и плеснул туда воды. Сириус дозволительно кивнул, уже не глядя в их сторону. Сейчас его внимание было полностью приковано к свитку на посылке и самому свёртку.       Это был подарок. Перчатки и шлем, самым наглым образом попавшие точно во вкусовые предпочтения Блэка.       А короткая, но паскудно-милая записка вызвала хищный оскал.       ― Любишь, говоришь, ― прошипел Сириус, перечитывая ровные, но стремительно-наклонные строки, выведенные словно в смешке. ― Ну-ну, шкура блохастая.       ― Рем? ― озадаченно глянула на пергамент Лили и свела брови. ― В норме он? Когда придёт уже.       ― Надеюсь, что скоро, ― процедил Блэк и, секунду подумав, стремительно ушёл в кабинет, оставив друзей переглядываться. Схватил там перо и чернильницу, вернулся в комнату, отодрал от обертки своего подарка хороший кусок и сел с ним прямо на пол.       Выношу тебе последнее предупреждение, рожа твоя оборотнёвая. Если в ближайшую неделю ты не появишься на моём пороге с вещами, то я найду тебя сам и тогда твоей хвостатой заднице будет очень больно. Ты знаешь, как я кусаюсь. И это даже не собакой.       Обычно Сириус умел проявлять терпение, но эта записка словно сдернула в нём какой-то заслон. То ли злость, то ли обида на вечно морозящегося Люпина заставили написать короткое послание быстро и резко, даже не утруждаясь приветствием.       У меня слишком много претензий к тебе и первая из них: какого лешего я бухал без своего лучшего друга и как этот самый друг собирается заглаживать свою вину? Даю подсказку: бухать вместе несколько дней подряд вполне подойдёт. Так что, всё, заканчивай там со своим изгнанием и дуй сюда. Иначе я пробью тебя по поисковым заклинаниям. И тебе же будет хуже.       Всё.

Я.

      Филин обиженно и устало ухнул, когда Сириус дёрнул его на себя, всунул в клюв клочок бумаги, и нетерпеливо подбросил в воздух, стремительно выйдя на порог дома.       ― Ну дай ему отдохнуть-то! ― неодобрительно проворчала Эрис, но Блэк только зло на неё зыркнул.       ― Хрена ему, ― глядя в спину тяжело взмахивающей крыльями птице, процедил он. ― Отдохнул уже.       И Люпин уже достаточно отдохнул без Блэка. Хватит.

***

      Болело всё. Всё, что могло болеть и что не могло тоже. Болело так остро, мерзко и сильно, что в первые секунды Ремус подумал, что попал в капкан и выдрал себе минимум пол-туловища. Или оставил в стальных зубьях ногу и теперь изуродованное тело пытается справиться с оборотом так, как это возможно.       Но все конечности были на месте – Ремус с трудом обвёл себя взглядом и облегчённо выдохнул. Покрытые грязью, синяками, кровавыми разводами руки и ноги вызывали жалостливо-брезгливое отвращение, но оказались относительно целыми. Рем провёл по кровавой корке на икре ногтем, сцарапывая её, с трудом разжав сцепленный кулак, и убедился, что кровь принадлежит ему – судя по всему недавняя рана тут же покрылась вишнёвым налётом.       Может быть, и остальные тоже… Пожалуйста…       Люпин застонал и перевернулся на колени, на миг теряя равновесие и сознание, но, всё-таки, умудрившись хоть как-то сесть. Голову повело, перед глазами заплясали жёлтые искры, воздух стал противно-кислым на вкус.       Рем хрипло попытался прочистить горло, а затем уже не смог сдержать приступ харкающего кашля. Рот заполнился горькой слюной, содранные голосовые связки свело судорогой.       Отчего так больно, мать его?..       Мокрое жёсткое сено впивалось в голую кожу сотнями разъярённых жал. Суставы ломило, словно от многочисленных движений, мышцы ныли как после долгой безостановочной нагрузки.       ― Какого драккла я делал этой ночью…       Вопросы Ремус себе задавать привык уже давно. И искать на них ответы – тоже. Сейчас эти ответы необходимо было обнаружить как можно скорее, потому что мерзкое предчувствие засосало под ложечкой.       Люпин очнулся в поле, покрытом высокой жёсткой травой, довольно далеко от того места, в которое трансгрессировал вчера вечером в попытке спрятаться. Редкие елки, растущие по межам, не давали необходимой защиты, троп в обозримой близости не наблюдалось, до тайника с одеждой добираться пришлось бы очень долго, но выбора не было. Необходимо было одеться как можно скорее, потому что чуйка подсказывала: в этой части леса могут ходить люди и вид голого парня уж точно их не обрадует.        Люпин невольно повёл ладонью в поисках палочки и чертыхнулся: она осталась тоже где-то там, в дупле искрученного клёна, куда Рем сунул её в спешке. Ладно хоть запомнил, да и на волчий нюх можно было положиться.       Кстати, про волка.       Как же его занесло сюда? Что же случилось, если он решил выйти на практически открытое место, пренебрегая осторожностью и скрытностью?       Рем медленно огляделся, чуть приподнявшись на коленях, обводя ещё с трудом фокусирующимся взглядом сухую траву и вдруг заметил багровую полосу, тянущуюся от того места, где он лежал, вправо.       Пальцы сжались в судороге, горло свёл спазм, перед глазами помутнело.       Я ведь не мог… Не мог?       В виски громыхнул набат боли и Ремус остервенело прикусил губу, запрещая себе стонать. И паниковать тоже.       Сначала нужно разобраться и убедиться, а затем уже можно и под Аваду.       Подняться на ноги оказалось крайне трудно, но мерзкое предчувствие подействовало лучше всякого адреналина. Высокие сухие кусты были хреновой защитой, но другого варианта у Люпина не было. К тому же он должен был узнать. Что бы это ни было – должен.       Полоса крови становилась шире с каждым шагом, а нарастающая тёмная тяжесть внутри накрывала всё отчётливее. Люпин мотнул головой, блокируя болевой всплеск и твёрдо сделал новый шаг, задерживая дыхание. Впереди показалась примятая прогалина.       Бордовый след блеснул влагой. В ноздри ударил запах свежей крови и волк внутри сыто и довольно заурчал, шевелясь так отчётливо, что Ремусу стало до ужаса жутко.       Но знать было необходимо.       Нет, пожалуйста…       Ремус стиснул зубы и запретил себе хоть как-то реагировать, кроме твёрдого спокойствия. Если уже поздно, то к чему крики? Сдаться можно и без слов.       В поломанной и прижатой к чёрной земле траве, лежали окровавленные останки молодого оленя, смотрящего в ярко-синее небо остекленевшими испуганными глазами.       Люпина согнуло пополам и стошнило прямо под ноги, вырывая из желудка не только розовую желчь, но и напряжение, сковывающее голое тело ядовитыми щупальцами. В ушах зазвенело, колючая трава впилась в колени – самообладание вмиг оставило Рема и тот рухнул прямо в кровавые ошмётки, не видя перед собой ничего, кроме недоеденной туши.       Мерлин… Спасибо… спасибо…       Очень хотелось потерять сознание и свернуться клубком прямо около мёртвого оленя, но Рем не мог себе этого позволить. Ошеломляющее облегчение после того, как он приготовился к худшему, сыграло бы дурную шутку, разреши он себе его. Необходимо было убираться с этого поля и как можно скорее. Просто убраться, не думая больше ни о чём и, тем более, о том, что здесь мог быть не только олень.       Люпин практически заставил себя встать на ноги, подождал немного и, припадая на ноющие окровавленные колени, похромал обратно к лесу, стараясь сделать это поскорее, но понимая, что ползёт как растоптанный флоббер-червь. Он подсознательно готовился к внезапным крикам в голую спину, к испуганным воплям и только тогда, когда ладони коснулись первых деревьев, чуть расслабил напряжённо сведённые плечи.       До тайника он добрался мелкими перебежками, потому что утро уже вовсю разогнало ночные редкие облака и беспардонно светило со всех сторон. Мышцы практически привыкли к нагрузке и уже не пытались прорвать и без того израненную кожу. Сначала Рем дошёл до дупла с одеждой, затем – до спрятанной волшебной палочки. А потом, плюнув на всё, трансгрессировал к себе в дом, оказываясь сразу за дверью и не утруждая себя отпиранием засова.       И только сейчас, понимая что он, наконец, в безопасности, Люпин позволил дрожи страха и нервов взять вверх. Он свалился посреди коридора бесформенной кучей, бездумно глядя в потолок и каким-то чудом оставаясь в сознании, моргая медленно и протяжно, не думая вообще ни о чём и стараясь даже не дышать лишний раз. Просто лежал, прислушиваясь к себе и к той тянущей боли, которая, наконец, стала полноправной хозяйкой в его теле.       Сбоку послышался шорох, но Рему было так всё равно, что он даже не взглянул в угол, в котором мелькнула быстрая тень. И даже тихое курлыкание не смогло прогнать равнодушную апатию, накрывшую разом, плотно, всецело.       Олень. Это олень. Просто олень… Спасибо…       Настойчивый стук в окно прокрался в звенящее пустотой сознание, и Ремус нехотя скосил глаза на закрытые ставни. Он слишком устал, чтобы шевелиться хоть как-то, но понимание необходимости впустить птицу – ну а кто ещё мог так нетерпеливо долбиться в стекло одинокого домика на краю мрачного леса? – пересилило. В конце концов, это могло быть письмо из Министерства с просьбой не двигаться с места и бесполезности побега.       Хотя Министерство не предупреждает, а является сразу, уж Люпину-то ли это было не знать…       Ремус тихо застонал, когда тело вновь пришло в движение. Поднялся сначала на колени, затем выпрямился и сделал пару неверных шагов к окну. Споткнулся, едва не упал и тяжело облокотился о подоконник, приоткрывая ставни.       Большая почтовая сова недовольно ухнула, сплюнула в его ладонь конверт и раздражённо всхлопнула крыльями, задевая Ремуса по лицу. А затем обиженно сорвалась с места, явно оскорблённая тем, что её заставили ждать, да ещё и так неуважительно проигнорировали её недовольство.       Люпин не смог даже саркастически усмехнуться, все его силы уходили на то, чтобы держать вертикальное положение. Он опустил глаза на принесённое послание и вскинул бровь. То, что он принял за конверт, оказалось клочком плотной вощёной бумаги, так подозрительно похожей на ту, в которую он заворачивал подарок Сириусу пару днями ранее.       Рем застонал и осел на пол прямо у подоконника. Похоже, новый раунд письменной битвы начался прямо сегодня.       Злость всколыхнулась вместе с остервенелым желанием выкинуть письмо в окно. Вот взять и, не читая, просто выбросить, потому что только очередных уговоров, обвинений или нытья ему не хватало!       Он вот только что чуть было не записал себя в убийцы, чуть было не смирился с этим осознанием и чуть было не принял решение пойти и сдаться, а Блэк снова плачется о том, как ему скучно одному!       Сука.       На удивление, записка была такой же злой и резкой, как и внутренний голос Рема. Люпин даже приостыл от удивления, а затем, неожиданно для себя, расхохотался хрипло и лающе       Мерлин, Сириус не просто в своём репертуаре, по нему можно писать инструкции по поведению самовлюблённых эгоистов, привыкших, что все пляшут под их дудку и выполняют каждое их желание!       Уговоры, компромиссы, попытки взять на слабо и теперь вот это… Резкое вздёргивание за шиворот, не оставляющее шансов на попятную. Тоже мне, альфа-самец, решивший проявить свою альфастость!       Люпин хохотал громко и до колик в желудке. Попросту не мог остановиться. И даже тогда, когда по щекам потекли уже не слёзы смеха, а просто – слёзы, он не перестал вздрагивать, сжимая записку в руке.       ― Блэк, ты… Ты… Да наргл с тобой, Мерлин, твоя взяла!       Рем вот как-то даже сам не понял, что только что сказал и, в следующий миг уже пожалел о собственной спонтанности, и о том, что так и не выпустил из рук палочку, и о том, что умение трансгрессировать у него было едва ли не самым лучшим из умений, и о том, что представил не крыльцо, а сразу комнату, и о том… Да обо всём он пожалел в миг, когда встретился глазами со взглядами таких родных и практически забытых людей.       А потом он попросту отключился, падая в пропасть вязкой болезненной темноты, накрывшей измученное тело жёстко и непреодолимо…