Тело

Лишь только дай мне сил принять тебя Да понять, кто ты. (Сруб)

      Мы единодушно отвалили в бар, что маячил напротив нашей концертной площадки. Эль натянул кепку, которая козырьком чуть ли не девяносто градусов делала, и с важным видом висельника пошёл рядом со мной. В прокуренном помещении мигали софиты, на сцене толкались пьяные девчонки, перекрикивая друг друга в микрофон, а поодаль от этой феерии сидели Пирс с Куртом в окружении таких же развесёлых сестренок. Меня они тут же заметили и энергично помахали. На Малыша Пирс не обратил лица вообще. Не признал, и это к лучшему.       У нас с самого зарождения осталось негласно-железное правило — не прилипать друг к другу, если на горизонте имеются жаждущие потрахаться фанатки. В моём случае и фанаты тоже.       Курт, похоже, только начал входить в раж, потому что нелепо дёргал руками, приобнимая то одну, то другую, то третью, неуклюже отхлёбывал свой вискарь.       — Давно он с вами? Или просто для разгона? — Эль смотрел на юродивого, привалившись бедром к стойке.       Пальцы у него всё равно были нервно-острые — скребли короткими ногтями по поверхности, постукивали купюрами, складывая из них оригами. Причём сам он этого не замечал, увлеченно пялясь на ребят.       — Подобрали в одном из городов. Я ему место прогрыз, считай. Мужики вообще не хотели принимать, а я отмашку дал.       — «Звучать будет говённо»? — усмехнувшись, он сымитировал легкую картавость Вулкана и покосился на меня.       Какое живое у тебя лицо и голос, приятель.       — Вот именно. А мне показалось, что это приукрасит эти… Как ты называл? Суицидальные настроения?       — Схватываешь на лету, Бутч, — он, наконец, прилип грудью к стойке и слился с барменом в перечислении «это есть, этого нет, нет, не охлаждённый».       А я ёрзал жопой на узком стуле и, сложив щёку на кулак, изучал существо. Инопланетное, с другой кожей, манерой говорить и интонациями. Пропали его глубокие и блядушные западающие гласные, которые он прогонял через нос. Исчезла тормознутость, сменившись жутко нетипичной резкостью и угловатостью. Про глаза молчу.       И кто это?       Кто ты и почему пришёл?       Свободный от обязательств, чистый и умытый практически добела. Горло сдавило неприятным острым комком, словно нажевался травы и пытаешься сглотнуть. А оно не лезет и рвёт глотку. Словами, шумом, матом.       Смотрел на его худые ноги, обтянутые джинсой, и понять не мог, хочу ли я его так, как хотел раньше? До помешательства, до плотной хватки на его паху.       Малыш развернул ко мне своё лицо и внимательно отсканировал. Спрятал зрачки под ресницами, припал к трубочке.       — Знаю, что я тебе на хер не сдался тут сейчас. И что мог бы прийти к тебе домой в Нью-Йорке. Ты же всё ещё там живёшь?       Я кивнул, по-кретински сморгнув.       — Но мне показалось это нечестным. Просто припереться с коробкой извинений и букетом сожалений.       Эль прикусил щёку с внутренней стороны и нахмурился.       — Я всё пытался представить, какой будет эта встреча. И что я скажу. Но, блядь… — кисти напряглись и стали видны вены.       Мы словно ползли по кругу, ища выход. А его заведомо нет.       И тут он повернулся, наклонился, практически тычась лбом мне в плечо, схватился обеими руками за моё колено и заговорил на ухо быстро и отрывочно.       — Я тебя узнать хочу. Я тебя чувствовал по инстинктам, по манере общения, по еде в холодильнике, по позам в сексе. Но ведь это не всё, Бутч, я ведь знаю, — вздохнул тяжело, продолжая нависать. — Всего тебя. В полном самосознании.       — И на сколько ты пришёл с такими желаниями? До новой первой помощи?       — Насовсем. Мне от тебя ни ебля не нужна, ни признания. Просто подпусти обратно.       Единственное, что осталось прежним — его тотальный игнор моих подколок и язв.       Подбородок склонился к груди, ноги сошлись крестом на подставке. Я молча просидел так, не реагируя на внешние раздражители, женские вопли, ритм, который Эль отбивал по поверхности, даже на опустившуюся мне на плечо руку Кайла, подошедшего сзади и подогнавшего какую-то «бомбезно красивую, гляди» девушку. Всё сжалось до точки и с треском проломило голову.       Я выбросил руку вперёд, перехватил пальцами нервные костяшки Малыша и крепко сжал, удерживая. Переплёл пальцы и зафиксировал.       Молча подытоживая.

***

      — Репетируете-то вы где? Лейбл дал угол?       — Прикалываешься? Как снимали дыру на Четырнадцатой улице, так и снимаем. Оно родное и уже привычное. Приходи, послушай. Нам давно не говорили, сидя на колонке, где мы лажаем.       — Без нужды это, теперь вас пригрели крутые и умные люди. Да и не думаю, что с Кайлом получится общаться как прежде.       Мы шли, не разбирая дороги. Эль брёл, подпинывая собственные подошвы. Ночь была кромешная, пара жалких кривых фонарей не спасала, и разглядеть дальше следующего поворота было невозможно.       — Почему?       — Так он мне рожу разбил, когда прилетел к тебе.       — Оу, — я вскинул брови и затянулся.       — В чувство не привело, не обольщайся.       — Сопри для него пластинку Джаггера, и он тебе ещё и ботинок лизнёт. Или ты теперь чистосердечный работник?       Он всхрапнул от смеха куда-то себе в ворот.       — Обижаешь. Замаливать грехи — моё любимое дело. Какой альбом?

***

      Начало светать. Мы сидели у какой-то заброшки и пялились на развороченное звёздами небо. Неожиданно оказалось, что он любит астрономию и в детстве целыми днями щурился в телескоп. Тыкал пальцем в темноту, выводя странные углы и соединяя их в уродливые многоугольники, которые гордо звал «созвездиями». Я же кивал, задрав башку, то и дело поправляя его вечно спадающую кепку. Малыш сказал, что мне она идёт больше. Подарок я честно принял и тут же напялил.       На рассвете мы двинули обратно, прихватив в круглосуточном по бутылке пива и банке орешков. Эль вспомнил пошлейшую и фальшивейшую песню о любви и нашёптывал её себе под нос, иногда жмурясь.       — Поедешь с нами?       Песня оборвалась.       — Чтобы на меня всю дорогу смотрели как на маньяка, жаждущего наброситься на жертву?       — Да уладили бы, что за ересь?       — У вас будет много тем для базара, и без меня сыграете, — он улыбнулся, на ходу прихватывая меня за затылок и проводя пальцами по загривку. Я, словив мандраж, дёрнулся и тут же отступил на шаг.       Заново начинать привыкание. Снова вскочить с нуля до сотни — невозможно; оба понимали это.       — Я позвоню тебе, как сам доберусь. Только, — он остановился и помедлил, — в этот раз трубку не бросай.

***

      Собирались вяло и неспешно. У половины был похмел, у кого-то — переёб, так что груда тел сваливала в машину дорожные сумки и прихваченные продукты со скоростью, близкой к минусовой. Пирс тяжко водрузил своё тело на руль и хрипло посапывал, пока мы проверяли, хорошо ли закреплено оборудование.       Из города выехали с тёплым осадком, медленно переговариваясь о вчерашнем, мешая темы о струнах и барабанах со вкусными моментами о том, какие хуёвые резинки в местных магазинах.       — Эй, парни, — Курт постучал кулаком по обивке крыши и ткнул пальцем в окно. — Давайте подберём туриста, не будьте мудилами.       Все уставились в стекло, глядя на фигуру, идущую по обочине шоссе. В той стороне была железнодорожная станция, до неё оставалась буквально пара километров. Человек шел уверенно и бодро, но не голосовал.       Я рванул к двери, ударяясь о сиденья локтями и коленями, и крикнул из образовавшейся дыры:       — Подбросить?       За секунду до того, как тачка поравнялась с ним и тормознула, Малыш успел обернуться и осознать. Сощурившись, улыбнулся до дёсен и протянул руку, хватаясь за меня и позволяя затащить себя в салон.       Насовсем.