Burning for your touch

. Исак не может смотреть Эвену в глаза после случившегося в душе. Он с трудом находит остроумные ответы, чтобы участвовать в их шуточных спорах. Он становится комком нервов, и неловкости, и мгновенного раздражения. Он пялится на пальцы Эвена до тех пор, пока тяжесть в груди не становится настолько ощутимой, что кажется, он сейчас взорвётся изнутри. Он вздрагивает, когда Эвен пытается дотронуться до него. Он начинает надеяться, что Эвен найдёт повод, чтобы спать у себя дома. Эвен теперь сохраняет безопасное расстояние между их телами. Он тайком посматривает на Исака и выглядит виноватым, задетым, обеспокоенным. — Что происходит? — спрашивает Эвен несколько раз, прежде чем бросить эту затею, потому что всё, что он получает в ответ, — «Ничего, а что?» Ничего. Я только что вставил пальцы в самую интимную часть моего тела, думая о тебе. Ничего. Они идут в квартиру Юлие, чтобы забрать костюм Эвена для Прайда — потому что «если я туда иду, то почему бы не выглядеть соответствующе» — и Исак больше не может терпеть напряжение между ними. Завернув за угол, они неожиданно сталкиваются с Эриком, и Исак испытывает облегчение, потому что эта встреча даёт ему иной повод для переживаний, выход, причину наконец-то сорваться, не чувствуя при этом вины. Ни один мускул не дрожит на его лице, пока Эрик приближается к ним, но тело предаёт Исака. Ему хочется отшатнуться. Ему хочется отшатнуться, потому что тело помнит. Кто-то мог бы подумать, что это воспоминание о том, как его топили в бассейне, или о жестокости, последовавшей за этим. Но это не так. Это стыд. Исак вскидывает руки к груди, стоит Эрику посмотреть на него, потому что он вспоминает, что чувствовал, когда Эрик увидел его тогда. Исак горит от воспоминаний. Стыд. Эрик, обзывающий его. Каким отвратительным он себя чувствовал. Как разозлился на Эвена, что тот предположил, что он может быть кем-то другим, кем-то не уродливым. Тело Исака отшатывается, и он вспыхивает ещё ярче от охватившего стыда, когда Эвен берёт его за руку и встаёт перед ним, словно защищая, как будто Исаку нужна защита, как будто он какая-то хрупкая вещь, а не ходячее оружие. — Разве я неясно выразился в прошлый раз? — голос Эвена звучит низко, и это тот голос, который Исак начал ненавидеть. Это голос, который Эвен использует, когда подозревает, что Исаку больно, голос, который он использует, чтобы звучать угрожающе. Исак ненавидит этот голос. Он любит этот голос. Исак думает, что нужно будет спросить Эвена, что же произошло в «прошлый раз». — Слушай, чувак. Я не хочу неприятностей, — начинает Эрик. — Я просто хотел сказать Исаку, что… — Исак не хочет тебя сейчас слушать, — продолжает Эвен, и это невероятно беспокоит Исака. Это маленькое соглашение между ними, ситуация, в которой они оказались. Исак стоит за его спиной, в то время как Эвен дерётся вместо него, потому что Исак не находит нужных слов. — Вообще-то хочу, — выдавливает из себя Исак, встав впереди Эвена. Нахмурившись, он окидывает Эрика холодным взглядом. Непроницаемая маска на его лице не подведёт Исака перед грёбаным Эриком. Он может сломать его, стоит только захотеть. Ему не нужна защита Эвена. — Что тебе надо, Эрик? — Я… Э-э-э… Я просто хотел извиниться. — Почему? — Исак делает шаг вперёд. — Кто-то тебя шантажирует? Кто-то получил доступ к записям камер видеонаблюдения бассейна и угрожает тебе ими? Твоё рекламное агентство узнало о случившемся? Или погоди, — ухмыляется Исак. — Твой папаша отправил тебя на новую терапию, которая начинается с необходимости принести никчемные извинения? Он что, сказал, что не поддержит твою идиотскую модельную карьеру, если ты не извинишься передо мной, чтобы избежать юридических разборок? Я слышал, что отец против твоих стремлений. Возможно, тебе стоит его послушать. Если бы я был на твоём месте, я бы… — Я думаю, тебе стоит уйти, — говорит Эвен Эрику, прерывая гневную тираду Исака. — Просто отъебись, ладно? . Эвен молча идёт за ним. Он выглядит расстроенным, и Исак обратил бы на это внимание, если бы не злился. — Нам нужно поговорить, — заявляет он, стоит им оказаться в комнате Эвена, и его голос звучит напряжённо. — Я слушаю, — отвечает Эвен. — Ты не можешь больше так делать. — Исак наконец оборачивается к нему и мгновенно отводит глаза, потому что зрачки Эвена расширены, и он вспотел после их недолгого подъёма по лестнице. Исак теряет способность думать. — Не могу делать что? — Это. То, что ты только что сделал. Что ты сделал в тот раз с Хельге. Ты должен прекратить это делать. — Посылать на хуй людей, которые сделали тебе больно? — Они не сделали мне больно, — хмурится Исак. — Не суть. — Эвен тянется, чтобы прикоснуться к нему, но останавливается, заметив, что Исак вздрагивает. — Да нет же, Эвен. Мне не нужно, чтобы ты делал что-то за меня. Ты мне не нужен. Мне никогда не был нужен ни ты, ни кто-то другой, и сейчас не нужен тоже. — Что происходит на самом деле? — сразу переходит к сути Эвен, двигаясь к Исаку и, возможно, неосознанно заставляя его отступать к двери. Исаку стыдно, что от тяжёлого взгляда Эвена джинсы становятся ему тесны в области паха. Он привлекательный. Тело Исака не может это отрицать. — Что ты имеешь в виду? — Исак отвечает ему тяжёлым холодным взглядом. — Ты обычно становишься мерзким и закатываешь истерики, только когда что-то долго тебя беспокоит. Это даже не про Эрика, — ровно замечает Эвен. — Что на самом деле происходит? — Что на самом деле происходит?! — фыркает Исак. — Происходит то, что ты продолжаешь это делать. — Делать что? — настаивает Эвен. — Заботиться о тебе? Что плохого в том, чтобы заботиться о людях, которые много значат для тебя? — Плохо то, что ты продолжаешь смотреть на меня так, и нести какой-то тупой бред, который ничего не значит, просто потому что ты не можешь отличить настоящее от грёбаного химического дисбаланса, и я просто… Что-то меняется. Исак практически мгновенно понимает, что проговорился, потому что каждый мускул в теле Эвена напрягается. — Я не несу какой-то тупой бред, Исак, — Эвен произносит слова медленно, словно давится каждым из них, его взгляд твёрд, а дыхание прерывисто. Он больше не спокоен. Он больше не в порядке. — Ты знаешь, о чём я говорю, Эвен. — Да, и это не какой-то тупой бред, — настаивает Эвен, подступая всё ближе, пока Исак не прижимается спиной к двери спальни. — Мои чувства — это не тупой бред. Мои чувства — это НЕ грёбаный химический дисбаланс. Чувства Эвена. Исак не знает, что сказать. Он не верит им. Чувствам Эвена. Он никогда не сможет им поверить. В конце концов это всего лишь чувства. Это не истина. Они лишь побочный продукт произвольных химических реакций. Это просто химия. Это лишь временное безумие. Это не по-настоящему. Исак хочет защитить себя, объяснить, что, когда он упомянул химический дисбаланс, он не собирался вмешивать в это биполярное расстройство Эвена. Но он лишь сильнее сжимает губы, прекрасно понимая, что всё закончится тем, что он ранит Эвена ещё больше. — Это мои чувства, и ты не обязан отвечать на них. Но это не тупой бред. Это мои чувства. — Эвен задыхается, у него срывается голос, что так непохоже на него, так сильно отличается от того, как он вёл себя всего минуту назад. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Исак смотрит на него, слишком переполненный виной и шоком, чтобы перебивать. Эвен звучит так честно, так убеждённо, так ранимо, что Исак задыхается у двери его комнаты. Внезапно он чувствует зависть. Он завидует, потому что Эвен может себе позволить так открыто хотеть. Желать. Взрываться. Исак жалеет, что не может просто хотеть того, чего хочет, желать того, чего желает. Вместо этого он просто жаждет. Кто-то, возможно, решит, что это синонимы. Но это не так. Они никогда не были синонимами. Его жажда бесконечна, безгранична. Он просто жаждет. Он жаждал с первого вдоха. Он не помнит времени, когда бы не испытывал этой жажды. — Прости, — бормочет Исак, когда больше не может выносить оскорблённый взгляд Эвена. — Я больше не буду так говорить. Эвен не отвечает. Он просто продолжает смотреть на Исака с болью и обидой, словно не знает, как интерпретировать его холодный ответ. Он выглядит разочарованным, будто считал, что его эмоциональный всплеск заставит Исака сказать что-то доброе, будто надеялся, что Исак заверит его, что однажды ответит на них. На его чувства. — Прости, — повторяет Исак, ещё глубже загоняя нож в сердце Эвена. Но потом его рука сама по себе ложится на лицо Эвена, накрывая левую щёку. И Эвен мгновенно расслабляется от его прикосновения. — Эвен, прости. — Я не тупой бред, — повторяет Эвен, будто ему нужно, чтобы Исак согласился с этим, будто ему нужно словесное подтверждение. — То, что я делаю. То, что я говорю. То, что я чувствую. Это не химический дисбаланс. Это настоящее. Я — настоящий. Исак притягивает Эвена к себе и целует в губы. Он целует его, потому что Эвен сейчас слишком задет и слишком уязвим, и Исак не знает, как ещё его успокоить. Он никогда не был мастером утешительных слов. Но поцелуи уже подтвердили свою эффективность, они уже утешали его раньше, поэтому Исак прибегает к этому средству, чтобы смягчить Эвена, чтобы успокоить его. Поцелуям всегда удавалось затушить в них огонь обид и разжечь настоящее пламя. Поэтому Исак целует Эвена. Нежно. Как в тот день на пляже, когда ему удалось остановить его слёзы. Эвен отвечает на поцелуй, вцепляется в Исака так сильно, что он будет чувствовать на себе отпечатки пальцев и вины много дней. Они целуются, пока губы Эвена не перестают дрожать под губами Исака. — Нам нужно идти, — говорит Исак, когда тишина становится невыносимой, пока они стоят, прижавшись друг к другу горящими лбами. — Да. . Они не говорят об этой маленькой ссоре. Эвен берёт с собой в коллективет новую швейную машинку, сказав что-то о последних штрихах, которые нужно добавить к его наряду. Вообще-то это скорее аксессуар, но у Эвена ушло столько времени на его подготовку, что Исак считает это костюмом. Это крылья ангела цветов пансексуального флага, с искусственными перьями и сеткой, и со слоями ткани. Получилось очень эклектично и очень по-эвеновски. Эвен купил несколько видов тканей разных цветов, пока не нашёл то, что понравилось ему больше всего. Он вырезал картонную основу, долгие часы потратил на замеры ткани, а потом шил по ночам. Он работал над крыльями с тех пор, как Исак сказал, что хочет пойти на Прайд. Эскиль поражён, когда видит готовый продукт. — Они шикарны, Эвен! Ты их заказал онлайн? — Он сам их сделал, — как бы между делом скучающим тоном сообщает Исак, прикрыв глаза. Он не знает, почему хочет, чтобы Эскиль был в курсе, что Эвен потратил столько времени и усилий, чтобы сделать их. Просто хочет. — Он всю прошлую неделю не спал. — Ты серьёзно? — Эскиль изумлённо смотрит на него. — Ага! — широко улыбается Эвен, а Исак смотрит, как Эскиль поражается качеству костюма. — Я бы попросил маму помочь, но она на этой неделе уехала из города, так что я решил, что просто сделаю всё сам. — Ты шутишь? Получилось великолепно! Ты шил на руках? — Нет, в некоторых местах использовал швейную машинку. Я нашёл несколько крутых обучающих видео на YouTube. Эскиль целых десять минут восхищается швейной машинкой Эвена, спрашивая, можно ли будет её как-нибудь одолжить, потом допрашивая, как он мог себе это позволить. — Все эти вещи очень дорогие! Исак уходит в свою комнату, потому что ему нужна передышка. Потому что час назад Эвен признавался в своих так называемых чувствах и явно был на грани нервного срыва, а теперь он в гостиной с радостной улыбкой болтает о грёбаной швейной машинке. Исаку нужна передышка. . — Готов к завтрашнему дню? — спрашивает Эвен, мягко улыбаясь, их ссора уже давно забыта. Исак пытается понять, специально ли Эвен ведёт себя так, словно ничего не случилось, словно его не трясло в объятиях Исака, когда они целовались у двери его комнаты, или он действительно забыл об этом. Эвен продолжает улыбаться, нежно убирая пряди волос, упавшие Исаку на лицо, и Исак не знает, что делать. Они лежат на боку лицом друг к другу. — Это всего лишь ещё одна суббота, — пожимает плечами Исак. — Это всего лишь ещё одна суббота. У нас всё будет нормально. — Да, у нас всё будет нормально, — эхом откликается Исак, чувствуя, что начинает засыпать. — Если только солнце не будет слишком жарким. Ненавижу это. — Солнце, — повторяет Эвен, будто только что вспомнил о чём-то. — Да, солнце. . — Ты когда-нибудь думал о том, как солнцу грустно? — Эвен будит его какое-то время спустя. — Что? — Ты мне его напоминаешь. Солнце. — О чём ты говоришь? — О солнце. Оно светит, ты же в курсе? — вслух размышляет Эвен. — Да, я слышал, что оно иногда так себя ведёт, — с улыбкой отвечает Исак. — Да, но оно и обжигает тоже. Понимаешь? Оно постоянно обжигает, не только предметы вокруг, но и само себя. Никто не может подойти к нему близко, не обжегшись. И тем не менее оно делает дни ярче и теплее. Оно издали делает людей счастливее. Люди любят солнце, когда оно не слишком близко, но они никогда не смотрят на него невооружённым взглядом. Они прищуриваются, и их глаза начинают болеть, когда они пытаются, поэтому они надевают тёмные очки в качестве ширмы. Они никогда не видят солнце таким, каким оно является на самом деле. И, должно быть, солнцу от этого больно. Солнцу, должно быть, одиноко. Потому что оно не знает, что делает людей счастливыми и согревает их. Потому что всё, что оно видит, — что люди щурятся и обжигаются. Потому что никто не смотрит на него, никто не приближается к нему. Мне так грустно из-за этого, Исак. Я надеюсь, что ты не чувствуешь себя так же. Исак поражён и сбит с толку. Эвен несёт чушь и сравнивает его с солнцем в два часа ночи. Кто так делает? Он притворяется, что заснул. Но он не может. — Парни придут завтра, — выпаливает Исак мгновение спустя. — Хм? — Мутта, Элиас, Микаэль, Адам и Юсеф. Они все придут на парад. Они хотят сделать тебе сюрприз и извиниться за пляж. Повисает тишина. Но Исак не жалеет, что сказал ему. Он не может вынести мысль о том, что Эвену будет больно, что он будет чувствовать себя преданным, узнав, что Исак скрыл это от него. Эвен, который сравнивает его с грёбаным солнцем. Эвен, который гораздо более чувствительный, чем обычно показывает. — Я могу сказать, чтобы они оставили тебя в покое, — добавляет Исак. — Я могу сказать, чтобы они отвалили. — Нет. Всё нормально, — говорит Эвен. — Спасибо, что рассказал мне. — Пожалуйста. . Исак был так сконцентрирован на необходимости выполнить свою миссию, что даже не задумывался, как он на самом деле будет себя чувствовать, проходя по улицам Осло в такой день. Он не задумывался, насколько ошеломительным будет всё вокруг. Музыка, люди, яркие краски, движение, энергия, счастье, одиночество, тревога. Исак не может находиться в толпе из-за своей болезни. На всякий случай он надел плотную куртку, и теперь он потеет и жалеет, что вообще ввязался во всё это, когда уже третий человек врезается в него, чуть не сшибая с ног. — Держись за меня, — говорит Эвен. — Если хочешь. Ты можешь держаться за меня, если хочешь. Он выглядит настолько потрясающе, что Исак даже не может на него смотреть. Его чёлка уложена наверх и опровергает все законы притяжения благодаря помощи одного из друзей Эскиля. Его волосы покрыты блёстками. Эскиль нарисовал пансексуальные флаги на обеих щеках Эвена, зеркально повторяя крылья за его спиной. На нём обычная белая футболка и джинсы, но это лишь подчёркивает значительность крыльев. Его черты более выраженные, более яркие. Он выглядит выше, здоровее, сильнее, счастливее. Он выглядит так, будто он на своём месте. Будто он часть этого дня. Исак напротив выглядит так, будто пытается раствориться в воздухе в своей слишком большой куртке, тёмной одежде и надвинутом на лицо снепбеке. Эвен выглядит так, словно гордится, Исак выглядит так, словно сгорает от стыда. — Ну неважно. Парни договорились с одним из друзей Эскиля, так что они будут в одном из фургонов с танцующими людьми. Они пригласят тебя подняться к ним, так что попытайся разыграть удивление, когда их увидишь. Я уверен, они не простят, что я испортил их сюрприз. Хотя какая разница. Они переживут, — продолжает бормотать Исак, не глядя на Эвена. — В общем, я свалю перед надувным единорогом, потому что они будут через две машины после него. Я просто постараюсь выбраться из толпы. Напиши мне, если что-то понадобится. Я, наверное, буду в чайной, куда мы ходили в прошлый раз, если что-то случится. И не волнуйся, если захочешь остаться с парнями. Я просто почитаю книгу и уйду примерно часа через три, если от тебя или Эскиля не будет новостей. Так что, в общем, не переживай за меня. Я буду в порядке и… Исак замолкает, когда Эвен накрывает ладонями его щёки, заставляя его поднять глаза, заставляя его смотреть, хотеть, жаждать. Блядь. — Ты уверен, что не хочешь остаться? — спрашивает Эвен мягким и заботливым тоном, и их лица практически соприкасаются. — Я, э-э-э, да. — Я могу всё бросить. Если хочешь. Мы можем просто вернуться домой? — Не глупи, — Исак хмурится, смутившись, а потом отнимает руки Эвена от себя. — Ты всю неделю не спал, чтобы сделать крылья. Просто придерживайся плана, и всё будет нормально. И не забудь мне сказать, если Адам опять сморозит какую-нибудь глупость. Я вернусь и сожгу ему лицо. — Окей, — смеётся Эвен. — Ладно. Ну, скоро увидимся? Кажется, я вижу единорога. — Да, ладно. Они улыбаются друг другу. Исак позволяет себе улыбаться. Музыка грохочет вокруг, а шум толпы ещё громче. Но мгновение растягивается только для них. И в этот момент Исак видит только Эвена. Слышит только Эвена. Исак думает, что начинает понимать кое-что. Гордость. Он чувствует это. Гордость за Эвена. — Что? — спрашивает Эвен, потому что Исак просто продолжает улыбаться. — Ты знаешь, что Аристотель говорил о гордости? — спрашивает он. — Что только великие могут прославлять своё величие? Что гордость — это добродетель только для тех, кто действительно велик? — Хм, я помню, что ты говорил об этом, да. — Я надеюсь, что ты гордишься, Эв, — с искренней улыбкой говорит Исак. — Не думаю, что кто-то заслуживает право гордиться больше, чем ты. Он не хотел, чтобы его слова прозвучали так весомо, так жалко. Но он правда имеет это в виду. Он действительно так думает. Он отводит глаза, потому что Эвен… Потому что Эвен плачет, его голубые глаза блестят от наполнивших их слёз, как будто слова Исака застали его врасплох. Наверное, Исаку стоит замолчать. Но он заставляет себя сказать ещё кое-что. Ещё одну вещь. Солнце — это не я. Это ты. — Солнце — это не я, Эвен. Это ты. — Исак… — Увидимся позже! Исак отворачивается и бросается в противоположную сторону, прежде чем Эвен успевает вставить хоть слово. Он идёт до тех пор, пока не испытывает уверенность, что Эвен потерял его в толпе, потом останавливается за углом позади двух девушек-американок, чтобы перевести дух, успокоиться и привести мысли в порядок. . Он находит ещё один закоулок, чтобы посмотреть парад, и ждёт, когда появится транспорт Эскиля и парней. Он вытаскивает телефон, чтобы проверить состояние зарядки. Ему бы хотелось сделать несколько фотографий, если получится. Не для себя. Юлие, наверное, была бы рада их увидеть. Она и так ужасно расстроена, что пропускает это событие из-за работы. Так что Исак находится в тревожном ожидании, чувствуя себя чужим в своей тёмной одежде среди разноцветной и радостной толпы. Каждый раз, когда кто-то встречается с ним глазами, Исак морщится и плотнее закутывается в куртку. Возможно, ему стоило пойти с Эвеном. Он ждёт. Сначала появляется компания Эскиля. И, как ни странно, Исак понимает, что улыбается и приветствует их несмотря на то, что их наряды в обычной ситуации заставили бы его отвести глаза. На Эскиле лишь блестящие розовые шорты, но он выглядит так, будто переживает лучший момент в жизни. Он выглядит роскошным. Он выглядит красивым, и Исак не мог бы пожелать ему ничего другого. В результате он достаёт телефон и включает камеру. Эскиль легко находит его в толпе и посылает несколько воздушных поцелуев, на которые Исак отвечает неохотно, смущённо. — Это твой младший брат? — Исак слышит, как кто-то задаёт Эскилю этот вопрос. — Да, — как ни в чём не бывало отвечает тот, словно это правда. И у Исака болезненно сжимается сердце. Он скучает по Леа. Он скучает по ней, и он чувствует себя опустошённым в этот и так опустошающий день. Исак какое-то время идёт за Эскилем и его компанией, потом останавливается, когда толпа становится слишком плотной. Он останавливается и решает подождать Эвена и парней. . Исак не был готов. Увиденное ошеломляет его, практически сбивает с ног. Он чувствует себя, словно ребёнок из счастливой семьи на Рождество, словно посетитель музыкального фестиваля, впервые наблюдающий за живым выступлением любимого исполнителя. Выброс адреналина на мгновение заставляет его потерять связь с реальностью, лишает возможности ориентироваться в пространстве, при этом вызывая широкую улыбку не только на лице, но и в сердце. Эвен выглядит как откровение на площадке танцующего автобуса, и его крылья гордо хлопают на ветру, отвечая на каждое движение его лопаток, его смех эхом прокатывается по улицам Осло. Он выглядит счастливым. Он выглядит целым. «Это мой каминг-аут. Я хочу, чтобы весь мир знал. Все смотрите на меня». Звучит песня Дайаны Росс, и Эвен исполняет её, гордо возвышаясь над всеми с широкой улыбкой на лице и в окружении своих друзей. Они все одеты в слишком откровенные костюмы, даже Элиас, который, кажется, сгорает от стыда, но при этом счастлив подчиниться. Как ни странно, Эвен выглядит наименее эпатажно. Исак полагает, что их разговор прошёл хорошо. Но он слишком восхищён выступлением Эвена, чтобы всерьёз об этом задумываться. Он просто зачарованно смотрит на него. Издалека. Как и все, кто остановились сейчас, чтобы им полюбоваться. Исак жаждет. Но он не один такой. Все вокруг него в полном восторге, делают фотографии, и снимают видео, и машут Эвену, который просто смеётся и машет в ответ, словно ребёнок на детском утреннике. А потом он наконец замечает Исака и машет ему. Жест, на который Исак отвечает слишком воодушевлённо, неловко размахивая обеими руками, как девочка-подросток, которую наконец заметил предмет её обожания. Эвен продолжает махать ему с широчайшей улыбкой на лице, и Исак тянется за телефоном, чтобы увековечить этот момент. Он делает несколько снимков, потом понимает, что его мозг тоже фотографирует происходящее. Он никогда не забудет этот момент. Он точно это знает. Он идёт за автобусом Эвена, пока может. Он идёт за ним сквозь толпу, стараясь избежать столкновений с людьми, пока может, пока толпа не становится слишком плотной, пока Исаку не становится слишком жарко, пока он не начинается чувствовать усталость. На мгновение время останавливается. У Исака кружится голова. Блядь. Что он делает тут, подвергая других опасности только потому, что хочет чуть дольше посмотреть на Эвена? В какой момент он вообще побежал за автобусом? Почему ему хочется кричать? Исак резко останавливается и смотрит, как автобус уезжает от него всё дальше, и улыбка Эвена покидает его, оставляет его позади. Реальное расстояние между ними — жестокая аналогия с ними. Эвен впереди него. Эвен ждёт, но он впереди него, и расстояние между ними продолжает увеличиваться. Исак может бежать, но что если у него не получится догнать? Что если он никогда не догонит Эвена? Эвена, который гуглит вещи, о которых Исак даже подумать не может без обжигающего стыда. Что если Эвену надоест ждать? Сердце Исака разбивается. Он не знает, что делает сейчас в этой толпе с теми самыми людьми, от которых годами пытался дистанцироваться. Сердце Исака разбивается, потому что он одет в чёрное. В цвет его сердца. В цвет его шрамов. И ему здесь не место. Он всегда будет здесь чужим. Он не может остаться здесь. — Ты в порядке? — мягко спрашивает его светловолосая женщина с нарисованным на щеке лесбийским флагом, положив руку ему на плечо. Она старше него, и её тепло мгновенно напоминает ему о Юлие. — Я… я в порядке, — отвечает Исак. — Ты здесь один? Хочешь присоединиться к нам? — спрашивает она, показывая на другую женщину, которая, видимо, является её парой, и ещё троих людей. — Нет. Я… я здесь не поэтому. Я не… я не… Я НЕ ГОМОСЕКСУАЛ. Я НЕ ГОМОСЕКСУАЛ. Я НЕ ГОМОСЕКСУАЛ. Я НЕ ГОМОСЕКСУАЛ. Маленькая, дарящая поддержку рука, обхватывает его ладонь, и забота, чувствующаяся в этом прикосновении, заставляет Исака вздрогнуть от шока. — Я была девушкой в чёрной одежде и тёмных очках, «поддерживающей своих друзей» несколько лет назад, — говорит незнакомка с чуткой и понимающей улыбкой, будто делится с ним секретом. — Тебе стоит пойти с нами. Нам нравятся «союзники». Исак чувствует себя пустым и прозрачным. Ему больно ощущать себя таким хрупким, видеть, как его стены рушатся на глазах совершенно незнакомых людей. Он молча идёт с ними, чувствуя себя оцепеневшим и тупым. Он даже не пытается назвать им своё имя или запомнить их лица. Он просто идёт, глядя под ноги и стараясь не заплакать или не сделать ещё что-то иррациональное. Он идёт с ними и чувствует, словно его каждый раз бьёт молнией, когда он видит, как женщина и её возлюбленная держатся за руки. Они сталкиваются с ещё одной группой людей на следующей улице, и Исак внезапно оказывается в объятьях незнакомцев, покрытых блёстками. Каждого человека в группе обнимают и целуют в щёку, и Исак поражён. Ему никогда не доводилось чувствовать такого количества добровольных прикосновений, такого свободного и искреннего расположения. Он никогда не чувствовал себя настолько причастным, настолько нормальным, настолько принятым. Эти люди вообще ничего о нём не знают, но это никак не влияет на их объятия, которые они так щедро дарят. Они просто обхватывают его руками и обнимают, как будто он один из них. — У тебя есть муж? — спрашивает маленький мальчик справа, которого Исак не замечал раньше. У него светлые волосы и зелёные глаза, и он такой маленький, что даже не достаёт до бёдер Исака. На нём футболка с радужной надписью «Любовь создаёт семью». — Что? — восклицает Исак скорее про себя, прежде чем начать искать в толпе мать ребёнка. — Или жена? Папочка говорит, что у людей может быть и то, и другое, — продолжает малыш, рассеянно касаясь руки Исака. — У тебя кто? Исак понятия не имеет, сколько ему лет. После того, как Леа стала подростком, он утратил способность определять детский возраст. — Где твоя мама? — спрашивает Исак, чувствуя, как ребёнок качает его руку. — У меня нет мамы. Зато у меня два папы, — с гордостью заявляет малыш, поднимая руку и показывая ему три пальца. — О. Это мило, — заикается Исак. — Ему нравится допрашивать незнакомых. Извини, — говорит появившийся из ниоткуда высокий мужчина с тёплой улыбкой на лице. Исак поворачивает влево, чтобы взглянуть на него. Кажется, ему лет сорок. Исак решает, что он отец мальчика. — О, э-э-э, да ничего, всё нормально, — смущённо бормочет Исак. К ним присоединяется круглолицый мужчина, у которого на плечах сидит маленькая девочка, и Исак смотрит, как двое мужчин берутся за руки. Исак пялится на их переплетённые пальцы и понимает, что жаждет почувствовать то же самое. — Не грусти, — говорит мальчик, словно чувствует тоску Исака. Наука полагает, что дети могут чувствовать грусть взрослых, что они могут ощущать, хотя и не понимают её. — Почему ты выглядишь грустным? Исаку не грустно. Он опустошён, но ему не грустно. Он поднимает голову и наконец смотрит на людей вокруг. На толпу, которой он сторонился до этого, потому что она слишком красочная, слишком жизнерадостная, слишком сконцентрированная на себе и показная. Слишком гордая. Исак поднимает голову и наконец осматривается по сторонам, наконец позволяет улыбкам, смеху и радости наполнить его, закружить его. Исак наконец позволяет себе увидеть любовь, счастье, гордость, простоту. Он позволяет себе увидеть робких влюблённых, держащихся за руки, толстощёких детей, у которых две мамы и два папы, желающих, чтобы все знали об этом. Он позволяет себе увидеть группы пьяных друзей, гордящихся бабушек и дедушек, родителей и неохотно пришедших сюда родственников, которым потребовалось какое-то время, чтобы смириться с ориентацией своих детей. Увидеть танцоров, домашних животных, туристов, союзников, людей, похожих на Эскиля, Линн, Эву, Нуру, Сану и Эвена. На Эвена. Исак наконец открывает глаза и смотрит вокруг. И его грудь кажется слишком маленькой, чтобы вместить бурю, бушующую у него внутри. Он идёт и смотрит вокруг, пока чувства не прорываются наружу. Пока он не ломается. Исак сдаётся. Он тихо плачет. Здесь слишком жарко и слишком людно, и он не может дышать. Поэтому он плачет. Он плачет, словно его сломали и оставили истекать кровью, утирает слёзы свободным рукавом куртки. Он плачет не потому, что ему грустно. Он плачет, потому что не знает, как выпустить хаос в своей голове и не взорваться, как сделать так, чтобы обжигающая боль не вернулась, чтобы грудь не раскололась надвое. Он не знает, что делать, поэтому он плачет, пока незнакомый ребёнок держит его за руку в этот жаркий субботний день. И всё же он улыбается. Это трудно, но он улыбается несмотря на слёзы. У него ощущение, как будто шрам, о существовании которого он не подозревал, заживает внутри него. Ему больно, но он улыбается. . Исак чувствует Эвена до того, как видит его. И на мгновение ему кажется, что их связь вернулась, потому что грудь мгновенно охватывает огонь. Его мозг загорается. Его сердце парит. Он хочет бежать к нему, но не может. Он слишком опустошён. Поэтому он просто смотрит, как Эвен прокладывает к нему дорогу, бежит к нему, и его крылья трепещут, а вьющиеся волосы развеваются на ветру. Он выглядит нелепо, и это заставляет Исака улыбнуться. — Смотри! Ангел! — восклицает малыш Лукас. «Как я могу не смотреть?» — хочет сказать Исак. Все смотрят. Все. Исак смотрит. — Ты бежал. Это моя тема, — нервно улыбается Исак, когда Эвен наконец оказывается рядом. Он знает, что он в полном раздрае. — Ты плакал. Это моя тема, — отвечает Эвен, накрывая ладонью его щёку. — Не плакал, — продолжает отрицать Исак, хотя Эвен прямо сейчас стирает с его лица слёзы. — Просто очень жарко. Солнце. Я же тебе говорил. — Иди сюда. Исак тает в сильных руках Эвена, стоит им сомкнуться у него за спиной. Он закрывает глаза и льнёт к нему, обнимает его крепко, так крепко. Быть здесь с ним, со всеми этими людьми, которые отказываются скрывать, кем являются, — это возможность впервые вдохнуть полной грудью после долгих лет, когда он задыхался, когда он тонул. — Прости, что оставил тебя одного. «Ты мне не нужен». Возможно, нужен. Может быть, это нормально, что ты мне нужен. Немного. — Не отпускай, — умоляет Исак, уткнувшись ему в шею и крепко зажмурившись. — Не отпущу.