корнями печальницы в сердце

Твирь цветёт пышно – не вздохнуть полной грудью, душит она пряным мороком, у горожан болью оседает в мыслях. Но степная трава обходительна с детьми Уклада. Поёт одонхе, будто мать, льнёт к рукам менху ласковым зверьком, на зов твириновых невест идёт послушно. Но твирь порою и дерзка, редко слышит оклик тех, кому по линиям писано её призывать подобно невестам. Но если внемлет единожды – будет послушной, пока тело призвавшего не заберёт Земля. Так в Баур-Мегес сказано. - Скажи мне, - ветер разносит голос по просторам степи, укрывает в шорохе трав, - почему ты называешь старшину самозванцем? Бураху ответ – изучающий взгляд. Глаза тёмные, чёрные почти что, однако не сравнить с очами детей Степи – глаза мудрые и в тоже время будто ищущие, дерзкие. - Он не истинный служитель и никогда им не был. Уклад слеп… Но вскоре и они поймут. Истина откроется им. - И как ты можешь знать, где истина? Артемий помнит этот взгляд. Будто не из этого мира, брошенный через плечо, пока длинные окровавленные руки тянутся к темнеющему небу в тихом, гипнотическом танце твириновых созданий. Помнит, как понял, что нет ему теперь спасения. - Мать Бодхо говорит со мной, менху. Предавать её волю сомнениям - чревато. Похоже, город, где молчит земля, сильно изменил тебя…Артемий, - добавляет осторожно, но с ухмылкой. Казалось бы, дитя Уклада, менху ему слушать – завет, но каждый раз так смотрит, будто ему и должны. Так Дикая Нина глядела, говорят. Не должен так твириновый жених глядеть. На твириновых женихов в городе зубы скалят и у себя в каменных юртах шепчутся презрительно – не девки, чай. Говорят, только взгляни мельком, так сразу шабнак нашлют по пятам преследовать. Но те и так к Городу не подходят, уходят далеко в степь, что и не встретишь, как ни старайся. Зарастают их следы травой, чтоб не нашёл никто, твирь под их руками – чистый яд, оттого столь желанная, будто сами женихи. Табу они, грех смертельный, и даже в Укладе - будто чужие. Не знают, как такие на свет появляются, как таких травы слушают, как Мать Бодхо таких принимает. И не хотят знать. Знание это – такое же табу. Но для Артемия, кажется, делают исключение из раза в раз. Этот – самодовольный и гордый, непокорный даже, ему никто не указ кроме Матери Степи. Внемлет её голосу не одним лишь сердцем, но будто каждой частичкой тела, оттого одежды на нём не больше, чем на твириновой невесте. Ему вместо тканей – руны кровавые на тело, вдоль мышц, по шее ровными полосами-ожерельями, и стебли травяные руки обвивают аспидами, будто под стать носителю: - Змея ты, самая настоящая. А взглянет так исподлобья, что уже сам в свои слова веришь. Вскачет на ноги, но вовсе не от обиды, шагом быстрым исчезнет средь высоких стеблей, что смысла даже нет искать. Не найдется, пока сам того не захочет. А ведь захочет, черт твириновый. Это словно испытание, на которое Бурах идёт с еле заметной улыбкой торжества, ибо удача неизбежна. Печальница, что вышла на заговор черноокого жреца, под стать тому, кто поманил её – стебель словно стройнее других, прямой, будто безупречная осанка. Такой грех не разглядеть. Растёт эта твирь всегда в разных местах, но ровным рядком, словно след. И неизменно ведёт в нужном направлении. - Не надо твирь эту тревожить, ойнон, - качает головой одонг, что встречается Артемию в степи, - то злая твирь, отравленная. Проклятая. - Проклятая, говоришь? – улыбается чуть ли не с нежностью, крутит стебелёк в пальцах и кладёт в сумку на плече, - это многое бы объяснило. Смотрит Уклад тысячью глаз, сквозь пыль степную, твирь удушливую, смотрит и негодует. Отчего вышло из-за горизонта это степное существо черноглазое, отчего стало Бураха сыну мысли мятежные шептать, гипнотизируя. Проклиная. - Где воля твоя, служитель? – говорит змий Бураху, прямо в душу зрит, едва ли недовольно, - почему не возьмёшь, что твоё по праву? Отчего столь смиренный, будто уже руки опустил? Сдался, менху? - Что тебе нужно от меня? – усмехается сам Артемий недобро. Змей этот будто даже оскорбляется. Всё глаза щурит, губы тонкие поджимает, ладонями хладными лицо менху держит. И глаза его тоже будто...змеиные. - Мне – ничего. Укладу новый Старшина нужен, не то втопчет сам себя в землю. Мне от этого ничего не станется, но ты, - тычет пальцем в грудь, даже смешно становится, - ты себе не простишь. Серьёзно-серьёзно смотрит, уверенно говорит, будто оратор искусный. Артемий таких в столице видал, под высокими потолком Университета, в чужих холодных стенах – правда те только смех и вызывали. А этот… Жрец степной затих на мгновение, и будто взгляд его помутнел, быстро так, что Артемий засомневался, не почудилось ли ему. - И что я должен сделать, чтобы… не упустить свой шанс? - Брось ему вызов. Легко сказать, нежась в объятиях Матери Степи, что так редко готова баловать дитя свое покоем и тишиной. Тяжело исполнить, стоя перед исполинскими Бойнями, словно пылинка, и чувствуя затхлое, тяжёлое дыхание Суок, с каждой секундой всё невыносимее. Вот кто Оюну покровительствует. Как тягаться с тем, кого сама Смерть под крыло приняла? - Он ведь не такой могущественный, менху. Он… стар. И медленно теряет свою власть в Укладе. Ты только рискни, Бурах, - глупым, глупо-странным жестом срывает стебелёк степной травы и Артемию кладёт за ухо – не твирь, что-то безымянное с блеклыми цветками на зеленеющем конце, трава, что особо местными не ценится, а твириновым женихом и подавно не должна бы. - А это что? Желаешь мне удачи? – менху «подарок» не трогает и не отвергает, только отвечает взглядом чуть насмешливым. - Не тебе. Тогда уже не до смеха. Если даже этот черт степной за упокой Оюна просит, значит, не такой мелочной и порочной была его власть. Значит, помнит о нем Мать-Земля. Значит и Артемий помнить должен. — Не жалей его только, Бурах. Он сам себе на свою участь заработал. Пусть сам теперь и платит. Он и не жалеет. До окровавленных костяшек пальцев не жалеет. И Уклад жалеть не будет. А к жрецу черноокому Бураха кровавая твирь проведёт. И тот по ладони его проводит, аккуратно, скорее заинтересованно нежели...как-то иначе. Дети твири, они ведь не умеют иначе, твириновые женихи - так и подавно. И все же - Было больно? - спрашивает он тихо. - Падать с небес? Да, весьма, - он даже не ждёт, что будет смешно. - Жаль, что кости не переломал, - брызжет жрец ядом змеиным, в глазах вспыхивает искра. Бурах вместо ответа накрывает его ладонь своей. Однажды печальница ведёт прямо к Горхону. И не к истоку, не к удаленной его части, что скрывается далеко, за шатрами одонгов-собирателей. Высокий чёрный стебелёк возрос прямо у подножия Многогранника. Тут же нашёлся и заклинатель. Стоит, задрав голову, на башню каинскую смотрит, будто сорока на сокровище. - Взгляни на неё, - шепчет, как-то даже восхищенно, - посмотри. Она… невозможная. Она… - Пугающая. - Прекрасна. Одонги все ещё косо посматривают на Артемия, когда видят у того твирь в ладони, что под руками этого твиринового жениха взошла. Все ещё бурчат ему предостережения, про имя змеиное клевещут. Как тот душой от Уклада далёк. Артемий сначала и не думает верить. А сейчас хмурится неуверенно. - Она не внушает ни грамма доверия, знаешь ли. Как если бы… ей здесь было не место. Оказывается, ему тоже иногда бывает смешно. - И кто тебе это сказал? Кто-то из Уклада сплетни пустил? Может даже Оюн? – говорит заклинатель, коротко засмеявшись, - Степь древнее каждого, кто ступает здесь. Она же древнее и могущественнее Башни. Будь она для земли опасна… То уже давно бы здесь не стояла. Он обращает свой взор на Многогранник, и говорит вновь серьёзно-задумчиво: - Мать Бодхо говорит со мной, менху. Забыл? И вновь лишь на волю и слово Бодхо ссылается. Правильно, видать, говорят старики, что далека от Уклада эта гадюка. Зато близка к Земле. Может даже слишком. И Бурах вдруг думает, что настоящее имя мало подходит ему, а на языке всё вертится другое, чужое. Далёкое даже. - Что ты делаешь? – звучит в один день у него над головой резкий вопрос. Густые брови свелись к переносице, и сосредоточенный взгляд замер на потрёпанной тетради в руках Бураха. - Ты откуда появился? Неважно. Я просто пишу, как видишь, - тетрадь у него бесцеремонно вырывает, проводит пальцами по выведенным грифелем строкам и только ещё больше хмурится. Не может понять. И Бураху от этого смешно, признаться. Впервые появилось нечто, из-за чего из степи пришедший человек не смотрит на него самодовольно. - Я мог бы научить тебя, - говорит гаруспик, подразумевая шутку, но на него в ответ вдруг смотрят… с надежной. Тетрадь шуршит о травы, Артемия карандаш в бледных пальцах твиринового колдуна крутится, будто у ребёнка. - Это не очень похоже на тавро, но принцип тот же, - начинает Бурах, сам не зная зачем, и забирает свой карандаш у внимательного слушателя, а чувствует себя ужасно глупо, - просто смотри. Он быстро учится. Он заинтересован. И в этот момент, Артемий думает, не слышит его новый друг несмолкаемый голос Бодхо, только его – старшины. Неправильно получается. - Ты учишь меня своему письму, но не его значению. Всё равно что телёнку тавро чертить. Для меня это, - твириновый жених щурится, вспоминая слово в чужом языке, - бессмыслица. Не доводит такое любопытство степных детей до добра. Но Артемий не смеет отказать. Взгляда такого он ещё не видел у этого человека – жаждущий. Шабнак разбери, что на него нашло. Но он несёт свои старые книги и тетради, по которым учил его отец, через всю степь, нервничает, что петлять придется долго. Но бурая твирь встречает его на закате, аккуратно поблёскивая дождевой влагой на тонких листках, прямо рядом с Бойнями. Для него место слишком уж странное. И ведут стебли к маленькому шатру – чёрному, с редким темно-зелёным рисунком на ткани. Странно это – учить взрослого человека тому, чему даже некоторые дети в городе давно обучены. Но свой интерес в этом есть – и как карандаш осторожно оставляет след на бумаге, как книги листаются одна за другой, став жертвами голодного до знаний, как тихий шёпот идёт глубже в сердце, прорастая с корнями черной твирью. Он вдруг вручает Артемию листок. Прямыми буквами выведено его же, менху, имя. - Хорошо. Быстро учишься, однако, - заявляет Бурах с доброй усмешкой, когда заклинатель буквально впихивает ему в руки карандаш, - что ещё? Молчит. В старшине словно дыры прожечь пытается, всё ждёт чего-то. А Бурах замирает с карандашом в миллиметре от бумаги, задумавшись. А после всё же пишет, возвращает листок. Шире улыбается, подпирает кулаком подбородок, локоть упирает в колено, не сводя взгляда, донельзя довольный. - Это не моё имя, - неуверенно говорит, словно зная, что не до конца всё понимает. - Что же, теперь твоё. Тебе больше подходит. Шепчет тихо: - Даниил. Что это значит?

***

- И что ты здесь делаешь? Они встречаются совершенно случайно. Спустя недели. Неожиданно даже, для обоих. Но никто ничего об этом не скажет. - Слышишь мычание в той стороне? - спрашивает вместо этого заклинатель, указав рукой на юг. - Да. Там пастбища, верно? - логично предполагает Бурах. - Именно, - он странно смотрит на старшину, - только они уже пустуют давно. И вместо дальнейших объяснений твириновый жених пойдёт прочь. Старшина последовать за ним не имеет права, вместо этого - стремглав помчаться к югу, где из-за горизонта выходят авроксы один за другим. Уклад в этот день разведёт костры в степи. А через пару дней Бурах вновь найдёт шатёр, уже ближе к Горхону, в холодный вечер октября. И найдёт совершенно случайно, заметив возле Многогранника. А там же и хозяина. «Тебе бы не находится здесь, дитя степное», «Почему теперь ты здесь?», «Где ты был эти дни?», «Почему я?». Нет, не те вопросы. - Спасибо тебе. За тот… подарок. Не стоило. Молчит. Удручающе, тяжело смотрит то на Башню, то далеко в степь. Артемию был такой взгляд знаком. И думать об этом ему совсем не хочется. - Идём. Даниил манит его за собой в темноту шатра, Бурах осторожно ставит лампу на разложенные шкуры. - Я прочитал всё то, что ты мне оставил. - Всё? – уточняет Бурах неуверенно, рассматривая кипу книг и тетрадей. - Да. Это было увлекательно, - вопреки своим словам, жрец твири только больше мрачнеет, - и теперь я понимаю, что что-то... не так, менху. «Что ты наделал?», - спрашивает твириновый жених на самом деле. - Тебя это пугает? – решает старшина всё же спросить, присаживаясь на шкуры. Даниил устраивается напротив, и мрачность во взгляде дополняет странная, жуткая решимость и ожидание. - Нет. Артемий подаётся вперёд и касается его губ своими, в последний момент понимая, что для твиринового жениха, это, по сути - ничего не значащий жест, чистое проявление простого вожделения без какого-либо смысла. Но он дозволяет, хоть и не делает пока никаких движений навстречу. Ему интересно И только от интереса он руки менху возьмёт в свои, осторожно устроится у того на коленях, зашепчет что-то на наречии, даже менху непонятном. Как торопливая любовница потянет мясницкую куртку со старшины, по коже поведёт осторожно. И схватится за нож из бураховского кармана. А тот и слова не скажет. Даниил легким движением царапает себе ладонь, собственной кровью на старшине чертит, тавро выводит на груди, чуть ниже сердца, а Бурах следит за этим, будто твирином лучшим опьянённый, и нож за него будто кто-то другой держит, и кровью его проходит по переносице дитя степи кто-то чужой совсем. Но глаза, эти чёрные, дикие глаза. Они прямо на Бураха глядят. Под сердцем - тугой узел мыслей, чувств, знаний — доверие, полное и бесконечное, обещание. На лице - признание и принятие, вверяет собственную жизнь. Супружеские символы. - Ты мёрзнешь. Стоит снаружи в алеющей рассветом степи. Дрожит мелко-мелко, заговаривает именем твирь под своими руками. Вместо ответа бросает взгляд через плечо. Нервничает. - Возьми, - не спрашивая, Бурах накидывает твириновому жрецу свою куртку на плечи. - Завтра, - он будто не замечает, - ты меня уже не найдёшь. Бурах на его фразу только хмыкает незлобно, поправляет куртку на худых плечах, и на запястьях Даниилу чертит кровью полосы в три ряда, пока тот смотрит, пораженный, глаза что круглые монеты, а дрожь всё же унялась. — Ну, это ты так думаешь, — говорит тихо, а рук чужих не отпускает. — Ты...Ты это зачем делаешь? Старшина молчит, смотрит на то, что сделал, а внутри тепло, потому что только что чужую душу спас. Хотя даже уже и не совсем чужую. - Не хватало ещё, чтобы Степь тебя забрала. Не для тебя судьба такая, Даниил,- он все же нехотя отступает с улыбкой и шагает в сторону города, прячет свои руки под рукавами свитера,- если вдруг решишь - ты знаешь, куда идти. Спиной чувствует на себе взгляд, благодарно-недоверчивый, пока холодные руки осторожно проводят по кровяным линиям на запястьях. Сброшенные оковы. Освобождение от тяжелого груза долга. Жертва чужая, отданная в иные руки. У самого Артемия по одной на каждом запястье. Жертва за жертву. Как благородно и гордо. И глупо. Бурах и не думает злиться и не разочароваться, когда исчезает и твирь чудная, и темный шатер, и каждая книга находится на пороге. Когда не видит больше милого сердцу друга. Только ждёт, когда ему самому ответственность за дерзость понести. А куртку, змий, так и не вернул. В Укладе щурятся презрительно, но ни слова не говорят. Знают, что менху на святое позарился, что Матери перечить смел, и молча ждут его конца. Никто не дожидается такого финала. Только Артемий, когда к городу подступает декабрь, от мальчишки получит свернутые в ткань стебли черной твири. Те, что он ни с какими другими не спутает. А на закате, недалеко от западных пастбищ, увидит знакомый силуэт в знакомой куртке. - Я знал, куда идти.