Don't give me a better chance at you

***

      Парень присаживается и с громким и все таким же звонким «Привет!» плюхается на стул с огромным подносом. Чимин чувствует, как через тонну ваты до его ушей доносится звонкий стук стакана, соприкасающегося с поверхностью стола, и втягивает воздух. Тот, от кого он так долго сбегал, живет теперь через несколько комнат от него, и это пугает. Пак быстро набирает в рот побольше еды и пытается абстрагироваться; пережевывать пищу с каждым запиханным в рот куском еды становится все сложнее. Перед глазами все те бессонные ночи, слезы в подушку и истерика. И когда это все успело так быстро произойти?       — Я же говорю, что он очень похож на Чонгука! — с довольным лицом Джебом вырывает Чимина из воспоминаний и дергает за рукав кофты. — Ты только посмотри на его смазливое личико! — настаивает парень, растрясывая из Чимина все мысли. Пак будто в воду опущенный, сидит, сжав колени вместе, и тщательно старается пережевать все наваленное в рот. Он мигает глазами, и это, наверное, единственное, что отличает его от статуи.       Чонгук видит, как Чимину нехорошо.       — Чонгук? — он округляет глаза, переводя внимание Джебома на себя. — Я похож на Чонгука? — и как бы невзначай начинает накручивать на вилку лапшу. У самого сердце болезненно сжимается, а ощущение, что в нем сейчас прожгут дыру, нарастает вместе с количеством ударов в минуту. Чонгук пытается не смотреть в ответ на Чимина, хотя это кажется совсем нереальным, потому что он не видел его почти полмесяца, а как будто все десять лет прошли. Хочется запомнить его новые, покрашенные в русый и подстриженные короче обычного волосы, провести по ним, чтобы просто-напросто ощутить их мягкость. Возможно, от частого окрашивания они стали жесче, но на вид они такие же… идеальные, как и сам их обладатель.       — Да-а! Он каждый вечер мне про своего Чонгука из Кореи рассказывает, мол, они там сям познакомились, такой он классный, но все равно дурак, что он очень красивый, жопа у него охуенная… — Джебом только делает новый глоток воздуха, как Чимин заходится в диком кашле и бьет под столом парня ногой, намекая уже покрасневшим лицом о том, чтобы тот замолчал. Джебом сводит брови к переносице и недовольно кривит губы. Искренность его непонимания начинает Чимина бесить, а Чонгук прыскает в кулак; Пак замечает, что тот будто специально проводит по розовым волосам пальцами, слегка зачесывая их назад, и довольно и слишком уж самоуверенно улыбается.       Но улыбка у него все равно самая лучшая.       — Ой! — Джебом затыкает себе рукой рот, кажется, что-то начиная понимать. — Ты случаем не Чон Чонгук, тот, что из Кореи? — он смотрит то на Чонгука, то на Чимина, и на его лисьем лице расцветает гадкая улыбка. — Неужели я только что воссоединил ваши души? На моих глаза произойдет слияние?       — Не неси чушь! Он не… — начинает Чимин, наступая на обе ноги парня.       — Нет, мы не были знакомы раньше, — Чонгук стреляет взглядом вправо, замечая беспокойство на лице Пака и то, как бегают его глаза, в целях зацепиться хоть за что-то. Чимин, все-таки, решается поднять лицо и смотрит невинно и взолнованно на Чонгука, будто с мольбой в глазах, а Чон… Чонгук просто мягко улыбается ему и переводит внимание на Джебома.       — Хм-м, а говорите так, будто знаете друг друга. Я же видел, как Чимин вздрогнул, стоило тебе подсесть к нам, — его глаза из узких щелочек становится совсем не видно, и улыбка медленно сползает с лица. — Тогда это неинтересно. Хотя… — Чимину совсем не нравится это его «хотя…», и очень хочется сфейспалмить, но при Чоне… неудобно, что ли.       Чонгук слушает его, заостряя внимание на последнем слове и расплывается в улыбке, мотая головой, мол, готов слушать.       — Это Чимин. Пак Чимин, — начинает Им, рукой указывая на рядом сидящего друга, все еще пытающегося слиться со столом или сбежать. — Он учится здесь уже почти три года… два с половиной, кажется. Сейчас он со мной на лингвистическом, четвертый курс, ибо когда приехал, поступил сразу на второй, везунчик. Сначала был очень… в общем, он очень, так-то, хороший. Если надо будет что-то, обращайся к нему тоже, он доброжелателен к первокурсникам и вообще, он лапочка, личико у него детское, а глазки невинные, но ночью начинает говорить про какого-то Чонгука, так его ж не остановить. Я сразу подумал по его рассказам и фотографиям, когда тебя увидел, что Чонгук — это ты, но, видимо, моя память меня подводит… странно. — Джебом задумчиво наклоняет голову вбок и надувает губы. — Чимину очень сложно, скорее всего, рядом с тобой. Лицо-то у тебя вылитое, как у того парня, а Пак его восхваляет и готов к ногам кланяться, но я, если честно, даже рад, что ты — это не Чонгук. Тяжело бы пришлось ему, он же… — Джебом не договаривает, как слышит звук кафельной поверхности туфель Чимина о пол, и видит его спину среди толпы других таких. Им подскакивает с места, закусывая до маленькой ранки губу, и испуганно поворачивается в сторону Чонгука, как бы извиняясь взглядом.       — Наверное, я сказал лишнего, прости, Чимин очень… вспыльчивый, когда речь заходит о Чонгуке. Надеюсь, ты найдешь с ним общий язык и подберешь пути общения с ним, потому что он, на самом деле, прекрасный человек. И если ты его обидишь, то увидишь весь мой гнев, потому что я его вытаскивал из глубокой депрессии, и второй раз у меня уже не выйдет. И подходить к нему в такие моменты, как сейчас, не смей — ему правда все еще сложно, поэтому лучше бы тебе забыть все, что я сказал. Ибо я иногда говорю лишнее, как сейчас, например. Увидимся как-нибудь, — Джебом машет ему рукой на прощание, улыбается грустно и сбегает.       Чонгук вздыхает. Сколько же он все-таки переживал и молчал?       Чон стряхивает ненужные мысли и пытается есть дальше, но, видит бог, не судьба ему. Темная макушка соседа мелькает в поле зрения, и видеть его, если честно, хочется сейчас меньше всего. Чонгук устало выдыхает и натянуто улыбается, встречаясь взглядом с Томом.       — Джей, я, это, не специально. Оно как-то само… — и смотрит виновато.       — Что само? — бесцветно проговаривает он, двигаясь как можно дальше, потому что на прежнее место, занимая сразу два сиденья, плюхнулся сосед. Некомфортно, проблематично и совсем, совсем не до этого.       — Он сам пришел…       — Да кто «он»? — не выдерживает Гук.       — Пиздюк этот!

***

      — Чимин-а, прости меня, я как-то не подумал, что говорить про него нельзя. Знаю я, что дурак, — Джебом пытается посмотреть на лицо Пака, но тот ловко уворачивается, скрывая его в ладонях. — Мне правда стыдно, я дурак, дебил, тварь, мразь, сука тупая, как вообще меня на свет родили! Я буду мыть посуду за тобой, можешь бить меня, сколько угодно! Прости-и, — он аккуратно, пытаясь не задеть лишний раз, стягивает с плеча футболку, заставляет того повернуться или подать хоть какой-нибудь признак жизни, и неловко улыбается, замечая на себе потерянный взгляд карих глаз. Джебом зависает, совершенно не понимая, что делать, и прижимает того к себе.       — Всё будет хорошо, слышишь?       Чимин чувствует, как дрожь спадает и понимание того, что еще как минимум два года придется учиться, зная, что в любой момент может случится Чонгук на голову, кажется уже не таким страшным. Просто это случилось слишком неожиданно, внезапно, как будто по мановению какой-нибудь волшебной палочки. Пак обескуражен, это как снег на голову, быстро, резко, и ты совсем не знаешь, радоваться ли тебе этому. Еще вчера он засыпал, разрешая себе во сне увидеть Чонгука, улыбнуться ему тепло и окунуться в мир мечт, но когда в жизни…       Джебому хочется много чего спросить Пака, но тот, видно, совсем не настроен на общение, просто жмется к нему сильнее, и Им рад, что тот, все-таки, не обижается.       — Глупо было рассказывать это каждому встречному, — иронично добавляет Джебом, щекой играя с волосами Чимина. — Джебом скатился.       — Глупо, — соглашается Чимин.       Пак прыскает в кулак, отодвигаясь от крепкого захвата друга, и валится обратно на кровать, прижимая к себе колени. Стоит немного подумать, желательно, чтобы одному.       — Мир? — с надеждой начинает Дже. — Я, как-никак, обнял тебя, а это многого стоило. Мир? — повторяет Джебом, когда Чимин поворачивает на его голос голову. Пак игриво улыбается и мотает головой в стороны. — Йа, что за выпендреж? Не заставишь же ты вставать меня на колени? — Им сначала смеется, но, заметив задумчивый взгляд друга на себе и вздымающиеся вверх брови, что не есть хорошо, выставляет руки перед собой.       — Нет, нет, нет! На это не рассчитывай!       — А это еще почему?       — А че это ты сразу так заговорил? — Джебом не перестает удивляться быстро меняющемуся настроению Чимина и складывает руки на груди.       — Ты еще хочешь, чтобы я на тебя не обижался? — Чимин радостно хлопает в ладоши, замечая робкое согласие друга, и ехидно улыбается. — Мне, на самом деле, очень не понравился этот «Джей Кей» или как его там. — Джебом мотает головой, показывая, что слушает, и Чимин увлеченно продолжает. — У тебя же хорошая репутация здесь, поэтому воспользуйся ей.       — Чимин, я не буду слоняться гол…       — Да я не про это! — Пак бьет парня в бок, слушая его недовольное бурчание вперемешку с непонятным шипением, и закатывает глаза. — Я ж не настолько дурак!       — Но в прошлом году ты застав…       — Забудем прошлый год! Мы живем настоящим. В общем, чего я хотел. Как я уже сказал, мне не нравится этот новенький, совсем не нравится, поэтому ты должен будешь подпортить, подсолить ему тут жизнь, чтоб знал, как… — Чимин медленно хлопает длинными ресницами и не знает, что сказать. — Как приходить позднее всех, не сдав экзамены. Это же не честно!       — Чимин, он же по обмену.       — Я все сказал! — говорит, как режет, Чимин. В любой другой раз Джебом бы умилился с его детского лица и напыщенности, когда тот пытается быть строгим и серьезным, но сейчас это не умиляет. — Ты только не переусердствуй, а то я знаю тебя.       Джебом пожимает плечами, мол, как хочешь, и кивает головой — что не сделаешь ради Чимина. Это, конечно, странно с точностью в сто процентов, и не мешало бы выяснить, чем душке Чимину так не понравился лапочка Джей Кей, но, на самом-то деле, своих проблем есть за глаза, да и к тому же, он не какая-то баба, чтобы вмешиваться в чужие дела — захочет — сам скажет.       — Тогда будем считать, что я прощен? — заключает Дже, широко улыбаясь своей очаровательной улыбкой, и не отказывает себе в удовольствии шлепнуть того по спине. — Тогда я пошел, знаешь же, дела старосты такие тяжкие, иногда я задумываюсь даже, как я все успеваю?       Пак заманчиво тянет уголки губ вверх на мысли в голове и шикает, указывая рукой на выход, заметив, что друг все еще тут.       Оставаться одному, так-то, очень даже великолепно, лежишь себе и думаешь о будущем, а в голове картинки (Чимин сам не знает, почему) розоволосого Чонгука, его звонкий голос в ушах на репите, и заразительная улыбка. Пак невольно сам начинает тихо хохотать, залезая под теплое зимнее одеяло, несмотря на то что на дворе разгар лета, и щурится, как ненормальный. Он вновь и вновь прокручивает ослепительное лицо…э-э-э… Джей Кея… как непривычно-то, и пихает лицо в подушку. Лишь бы рот не порвало от такого удовольствия.       Настроение тянется до отметки десять из пяти, и Пак решает, что все-таки пойдет на эту вечеринку.       А еще будет очень интересно, как же Джебом додумается этому мелкому жизнь подпортить.       — А-а-а! — пищит под одеялом Чимин, тихо постанывая от… хорошего настроения. Да, именно из-за хорошего настроения, и начинает елозить по всей кровати, ворошит волосы и размазывает макияж, растирая руками утренние труды. Потому что кажется, что лицо и правда не резиновое, и от такой широкой улыбки оно и правда может когда-нибудь треснуть.

***

      Чонгук устало тащится за Томом, уверенный, что в его уже ненавистной комнате все развалено к херам, и заранее готовится к худшему. Лицо у соседа совсем виноватое, может, на секунду Чону и захотелось сжалиться над ним или, в крайнем случае, разозлиться и заорать, потому что помимо того, что он уже успел наделать дел на его лице, так еще и в наглую вытащил из-за стола под странным предлогом. Живот продолжает гудеть, как будто Чонгук неделю не ел, а последнему остается только тихо стонать и переплетать ногами, ибо хватка у этого чудилы стальная, а вырываться сил совсем не осталось.       — Ты только, это, сильно не обижайся, — Том останавливается у комнаты и мнется пару минут у порога, перед тем как открыть. Чонгук закатывает глаза и нечленораздельно мычит, потому что это всего-то его первый день, а у него в соседях этот… Том. Звуки умирающего кита продолжают давить на мозг, исходя из живота, и образ Чимина, такого бледного, совсем тощего, из головы выходить совсем-совсем не собирается. Что может быть хуже?       — Да блять, че там такого произошло? — Чонгук вырывают руку из хватки парня и с режущим уши звуком открывает дверь. На дворе около четырех часов, но свет ярко ослепляет глаза, поэтому Гук начинает их растирать, пока не замечает четкой картинки. И, господи, лучше бы не видеть это.       Чонгук поднимает одну бровь и переводит взгляд на Тома, потом снова на свою кровать, и выгибает дугой вторую бровь. Его взгляд изображает немое «заебал весь этот мир» и «ты серьезно, что ли?». Парень лишь пожимает плечами и поднимает руки в сдающемся жесте, намекая, что, мол, я тут не при чем.       Хочется вцепиться в глотку этому мудиле и просто спросить: «Ну нахуя?». И плевать, что, возможно, сам потом огребет за этот поступок, просто очень сильно хочется. Гук несколько минут стоит неподвижно, глазами изучая небольшого паренька, развалившегося посередине его, кхм, еще раз, ЕГО кровати, которую он два гребаных часа разбирал, вкушая плоды грязных вонючих носков своим носом, и не то чтобы он очень уж привередливый, просто до этого доводилось нюхать только парфюм подороже и подешевле, а не вот это…       — Он живой? — Чонгук снова возвращает все внимание Тому, и тот с уверенностью кивает. Ну хоть что-то хорошее за весь день, хотя… нет, ну хорошо, что парень живой, а то труп было бы сложнее убирать, и еще что там надо… проводить экспертизы? и не дай Бог его бы приплели ко всему этому, поэтому да, это хорошо. Он запускает пятерню в волосы и ворошит их, превращая локоны в комки.       Том видит, как того чуть ли не трясет от злости и, пусть он выглядит на его месте совсем хиленьким и тощеньким, один взгляд этого Джей Кея чего стоит. Правильно он говорил, странное у них вышло знакомство, и тяжелый день получился в общем. Не повезло, что сказать, но он мужик, а не сопливая баба, вытерпит.       Чон аккуратно подходит к кровати и наклоняется, возвышаясь над еще незнакомым, но довольно-таки симпатичным пареньком, и сжимает губы в узкую линию, разглядывая его потрепанное лицо. Один глаз сильно опух, посинел и приобрел слишком устрашающий вид. Гук сочувствующе хмыкает и продолжает разглядывать, будто на себе ощущая, как тому хорошо прилетело. На его лбу и губах засохла спекшаяся кровь тонкими струйками, но лицо само по себе выглядит спокойно, будто он с чистой душой принимал удары, как что-то должное. Странно, конечно, что он отрубился от каких-то небольших (относительно) ударов, и лежит на его кровати, вальяжно расставив ноги и раскинув руки в стороны, но попросить его убраться сейчас не представляется возможности.       Решив, что если он дальше будет рассматривать его, то кошмар на ночь точно обеспечен, Чонгук, исказив лицо в непонятной гримасе, начинает смотреть уже на Тома. Итак, у него есть несколько вопросов, с какого же начать?       Он присаживается на небольшой стул рядом со шкафом и складывает ногу на ногу, сцепив на коленях руки. Том прижимается к стене, все еще смотря виноватыми глазами на Чона, будто уже знает свою участь. Несколько минут проходят в молчании; Чон пытается собрать полную картинку, а Том просто ждет.       — Как хоть его зовут? — начинает Чонгук.       Том округляет глаза, удивляясь, что именно этот вопрос его первым интересует, но спокойно отвечает:       — Ханбин.       — Понятно, — многообещающе вздыхает Чонгук и снова подвисает. — И за что ты его так?       — Да они сами ко мне в комнату приходят, обзывают меня, говорят, что я жирн… — голос Тома такой, будто тот вот-вот расплачется, а нюни слушать и распустившиеся сопли подтирать Чонгуку сейчас хочется меньше всего, поэтому он перебивает:       — Ясно. И часто у тебя тут полутрупы в комнатах лежат?       — Ну обычно нет, но на последней неделе это уже третий раз.       — И что, они до сих пор не поняли, что связываться с тобой им будет стоить вот это? — Чонгук пальцем указывает на мирно лежащего Ханбина. — Или им это в удовольствие?       Том пожимает плечами.       — Ну не знаю, я последний год, как только вижу макушку кого-нибудь у моей комнаты, начинаю бить, даже не поговорив. Они обычно приходят, чтобы подразнить, поэтому я сразу их это… ну, ты понял. Мне это, знаешь ли, не очень приятно.       Гук не решается ничего сказать, просто потому что лень, и кидает тихое:       — Сегодня ты спишь на моей кровати, и этого придурка девай, куда хочешь, потому что я на полу спать не намерен, а ты с этой ерундой разбирайся сам.       Том только недовольно мычит и думает, куда же деть Ханбина, потому что ему тоже на полу спать не хочется. Хотя, черт, он и так все простыни испачкал, запасных уже не осталось, а спать на крови этого паренька он не намерен, поэтому тут уже хочешь-нехочешь — надо.       — Я ему, вроде как, руку или ногу сломал, — зачем-то говорит Том.       «Супер» — вопит сознание Чонгука.

***

      Чонгук пятый раз за пять минут проверяет время — 23:55 — а уснуть, несмотря на слишком уж длинный день и стресс по случаю перелета, не получается. На мозг продолжает давить этот хренов звук голых пяток о ковер, и Чонгук не выдерживает:       — Ты, блять, можешь уже выкинуть это дерьмо отсюда и дать мне спокойно поспать? — Чонгук облокачивается о подушку и, стараясь звучать как можно спокойнее, продолжает следить взглядом за замершим Томом с Ханбином в руках. Тот шумно сглатывает и шепчет «прости», продолжая еще сильнее капать на мозги. Действия становятся еще медленнее, отчего звук ужаснее, вдобавок со скрипучим полом так вообще идеально.       — Пошло все нахуй! — Чонгук подрывается с места и, забирая с собой подушку, одеяло и телефон, вылетает из комнаты.       — Ты куда?       Заебало всё и все.       Хочется рвать и метать, но на деле Чонгук лишь мирно, сдерживаясь, чтобы не разорвать в клочья собственную мягкую подушку, валится на первый попавшийся в гостиной диван и блаженно стонет, потому что хоть и неудобно, зато тихо и спокойно, что радует за весь этот ебучий день больше всего. Он только прикрывает глаза, мгновенно попадая в полудрему, как робкое:       — Ты завтра свободна? У нас просто вечеринка будет, я думаю сходить на нее, уж больно хочется увидеть кое-кого, а потом, может, через час, может меньше, я сразу вернусь, а то сильно соскучился я по ней.       … чиминовым голосом за спиной.