Жестокое "авось"

Двенадцать лет сброшены в один миг. Теперь они висят на вешалке — вместе с одеждой, в которой я пришла в театр. Мне шестнадцать. И моё юное тело облачено в прекрасное бальное платье со шлейфом. Меня зовут Кончита Аргуэло. И сегодня я праздную день рождения… Скоро мой выход. Этого выхода я жду с нетерпением. А следующего боюсь… Но сейчас мне не хочется об этом думать. Да и вредно это — бояться, стоя за кулисами. А особенно — когда играешь спектакль в первый раз. Не думала я, не гадала, что когда-нибудь получу эту роль. Роль, которую буду одновременно принимать как чудесный подарок свыше и смиряться с нею, как смиряются с тяжелейшими мучениями. У меня за плечами — годы пения в хоровых коллективах и вокальных ансамблях, две роли в кинофильмах молодых режиссёров и участие в спектаклях молодёжного театра. Об этом я говорила Марку Анатольевичу* во время нашей первой беседы, вскоре после которой меня и утвердили на роль Кончиты. Но кое-что я ему не сказала. И не скажу никогда… Он, конечно, мог и сам догадаться после первых репетиций со мной. И я бы не удивилась этому: режиссёрский глаз остёр. Но вот обычные люди — не театральные — ни о чём не догадываются. Даже мои близкие родственники… А ты всё понял сразу. Даже ещё не прикоснувшись ко мне… Тебе было достаточно того, что ты увидел в моём взгляде. Страх… Его можно глубоко спрятать. Так глубоко, что, кажется, никто не заметит. Но если присмотреться — можно увидеть в моих глазах боль и отчаяние. Иначе как объяснить то, что ты при первой же нашей встрече на репетиции понял, что я за человек? Этот страх поселился во мне в ранней юности — когда я была ещё младше, чем Кончита. Страх перед мужчинами. А особенно — перед их прикосновениями… Ты никогда не спрашивал меня, почему вообще я так сильно этого боюсь. Понимал, что так мне будет лишь больней… Но я тоже, оказывается, умею читать, словно в раскрытой книге, в твоих глазах. Мне сразу стало ясно, что означает та боль, та тревога, с которой ты смотрел на меня поначалу. И я открыла тебе свою тайну, чтобы ты понял, что самого страшного со мной тогда не произошло. Бог помиловал… Он-то знает, что и кому под силу или не под силу перенести. И не даёт нам мучиться больше, чем мы можем выдержать. Мой выход… Эта сцена и все её репетиции — моя награда, моё благословение. Утешение после стольких лет беспросветного страха. Бальный танец… Вот ты — стройный, подтянутый красавец-граф — склоняешь передо мной, юной девой-испанкой, голову. И протягиваешь мне руку. С этого и началось для меня Волшебство… Ещё каких-нибудь несколько месяцев тому назад я не могла подумать, что буду видеть вот так — рядом с собой — человека, который снимался в моих любимых фильмах. И озвучивал дорогие моему сердцу мультфильмы. Но главное — я не могла представить, что человек этот окажется… вот таким. Терпеливым, добрым, ласковым. И всё-всё понимающим… А ещё — исцеляющим меня. Ты — первый человек, которого испугался… мой страх. Испугался и убежал, позорно поджав хвост… Это было Чудо. Я прикасаюсь к твоей руке. Словно впервые… Помнишь нашу первую репетицию? По глазам твоим вижу, что помнишь… Твоё прикосновение уносит прочь волнение, которое испытывают все актёры и актрисы перед первым выходом на сцену в новом для них спектакле. Я просто танцую с тобой: зрителей для меня уже не существует. — Белый шиповник, дикий шиповник Краше садовых роз… Я слышу пение и музыку. Слышу краем уха: не могут они заглушить другой чудесной музыки. Той, которая звучит сейчас в моём сердце… Мой родной Белый Рыцарь** — именно так я мысленно называю тебя с недавних пор — здесь, рядом. Это счастье. И танцевать на театральной сцене — тоже счастье. Ради таких мгновений — пусть они и быстротечны, эфемерны, словно лепестки шиповника — стоит жить и мучиться. Это как полёт бабочки, которая долгие-долгие месяцы просидела в тесном, душном коконе. Это нужно сохранить. Сохранить глубоко в сердце, чтобы потом — в минуты страданий — вспоминать. И радоваться… Мы расходимся по разным концам сцены. Но ненадолго — чтобы тут же сойтись вновь. Ты протягиваешь мне ладонями вверх обе руки. Тёплые, добрые, сильные… Я накрываю их своими ладонями. И у меня прибавляется сил. Так всегда было. Пусть же благословят Высшие Силы человека, прикосновение которого отзывается во мне счастьем и теплом вместо страха… Мне ничего не нужно играть, изображать в этой сцене. Я люблю тебя. И это — я уверена! — видят сейчас даже сидящие на галёрке. Да, Кончита чувствовала к графу Резанову совсем не то, что я к тебе. Но и в её сердце, и в моём живёт сейчас удивительное, светлое, чистое чувство. И этого достаточно мне, чтобы убедительно играть роль. Не ссориться с нею… — Для любви не названа цена: Лишь только жизнь одна, Жизнь одна…