Жестокое "авось"

— Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum, et benedicta tu in muli eribus…* Молитва девы, предчувствующей великое таинство любви. Я произношу её, ничего не изображая. Все чувства приходят сами: сладостное волнение, смешанное со страхом… По моим щекам льются слёзы. Я молю Высшие Силы помочь мне. Помочь вынести эту пытку… Твои объятия не пугают меня. Да, таких прикосновений к своему телу я бы не вынесла, будь это кто-то другой. Но ты… Хотя… будь тебе действительно сорок лет, как графу Резанову… Но, к счастью моему, тебе шестьдесят семь. Поэтому страха я почти не ощущаю. По-настоящему я боюсь другого. Наготы… На мне полупрозрачная сорочка. Что есть она, что нет её… Мне ещё повезло: нескольким актрисам, которые играли Кончиту до меня, нужно было, пусть и на несколько секунд — перед самым уходом за кулисы, когда граф стоит к ней спиной, — но полностью раздеваться на сцене**. Почему Марк Анатольевич счёл это уместным — полнейшая загадка для меня. В телепостановке 1983 года эта любовная сцена и так выглядит достаточно чувственно… Но кто их, режиссёров, поймёт? Хорошо хоть мне позволено-таки было оставаться в этой сорочке до самого конца сцены. Только вот бельё нижнее… Тут уж извините, сеньорита. Не носили в 1806 году такого белья, как сейчас. Так что сорочка эта для меня — всё равно что полная нагота. А в зале-то яблоку упасть негде. Но в словах моих, обращённых к Высшим Силам, звучит сейчас ещё больше отчаянной мольбы, чем я сама того ожидала. «Авось, обойдётся…» — пронеслось в голове, когда я, слишком поспешно влезая в сорочку, услышала лёгкий треск. Невесомая ткань начала расходиться по шву. По шву на спине… Ну кто так шьёт?! Но жаловаться кому бы то ни было — поздно. Мой выход… Молитва деве Марии. Твоя ария… Её слова я не разбираю из-за звона в ушах: «надеяться на авось» как-то не получается. Но вот пронзают моё сознание последние слова арии: — Я тебя посвящаю в любовь… Все движения — вся эта серия акробатических этюдов — были отработаны на репетициях до автоматизма. Поэтому тело моё само откликается на эти слова — как на сигнал. Я высоко поднимаю руки. В следующий миг мне нужно устремиться к тебе… Треска я не слышу: в ушах звенит ещё громче. Но я чувствую. Шов лопается в один миг… Теперь наружи как минимум вся спина. Стоит лишь опустить руки — и… Жестоким оказалось ко мне «авось». Однако мысли мыслями — хотя это скорее какие-то бессвязные мимолётные толчки в мозгу, — а тело моё действует само. На автопилоте. Я подбегаю к тебе. Кладу руки на твои плечи… Ещё одно движение — и сорочка спадёт. И поэтому я смотрю тебе в глаза полным ужаса взглядом. Хорошо хоть зрители этого не видят… Но о них-то я меньше всего думаю сейчас. Ты, как и задумывал это режиссёр, обнимаешь меня. Я вздрагиваю от прикосновения к обнажённому телу. От прикосновения, которого никогда прежде не ощущала… В твоих глазах мелькает растерянность. Но лишь на одно мгновение. — Танюша, тихо… — не столько слышу — в ушах-то продолжает звенеть! — сколько читаю я по губам твой шёпот. — Прошу… Этот шёпот и полный мольбы взгляд родных карих глаз… спасают меня. Иначе я в следующий же миг, не помня себя и не разбирая дороги, бросилась бы за кулисы. Я продолжаю стоять недвижно. Так проходит всего лишь мгновение, но оно кажется мне чудовищно длинным. Я чувствую, что меня теперь вообще ничего не прикрывает сзади. И… вижу в твоей руке… остатки сорочки. Ты красивым жестом отбрасываешь прозрачную тряпку в сторону… Осознать, что осталась совсем без одежды, я даже не успеваю: по спине вдруг рассыпается что-то мягкое. Волосы! Моё спасение… Для удобства — чтобы нам ничего не мешало исполнять акробатические этюды со сложной поддержкой — мои волосы были собраны в конский хвост на макушке. Но теперь они хоть как-то спасают меня: в распущенном-то виде доходят до середины бёдер. В следующий миг я снова вздрагиваю всем телом: ты, как и положено, обхватываешь меня за талию. Я чувствую, что перед глазами сейчас всё поплывёт… Это с новой силой накатывает на меня Страх. С чудовищной, непреодолимой силой… — Потерпи, маленькая, — снова беззвучно просишь ты. Маленькая… Ты ещё никогда не называл меня так. Никогда не смотрел мне в глаза с такой нежностью… Ты приподнимаешь меня: пора исполнять наши этюды. Я чувствую, что тебе тяжело… и это выводит меня из оцепенения. Моё тело снова лёгкое и гибкое. И мы — как и на репетициях — чувствуем друг друга, словно самоё себя. Поэтому мне не мешает даже то, что я не слышу музыку. А в следующее мгновение — необыкновенное, сказочное мгновение! — я ещё и перестаю видеть то, что в действительности находится вокруг меня. Я вижу совсем другое. Закат солнца… Чистая речная вода… Ты, молодой и весёлый, стоишь в ней по пояс. И держишь в руках меня — крошечную и голопузую. И поднимаешь высоко в воздух… А потом прижимаешь моё тельце к груди. Широкой и тёплой… И я чувствую тебя — большого-большого, сильного, ласкового — всей кожей. Всем-всем своим маленьким существом. Когда Сказка отступает, ты уже бережно укладываешь меня на пол. Как и положено, на мгновение гаснет свет… — Умница моя… — слышу я твой шёпот. И чувствую, как моё тело накрывает мягкая ткань. Ах да… Твоя рубаха… Я машинально зажмуриваюсь: следующие несколько минут мне положено «спать». Получается, я вот так же, на автомате, исполнила все те «фигуры высшего пилотажа». И не заметила — благодаря возникшей каким-то чудом у меня перед глазами Сказке, — как мы с тобой поворачивались боком к зрителям***. Как бы там ни было, а всё самое страшное уже позади… — О, горе мне, грешному… Паче всех человек окаянен есмь… Так ты не произносил эти слова ещё ни разу: ни в телепостановках, ни на наших с тобой репетициях. Было, конечно же, столько репетиций и спектаклей, которых я не видела… Но доводилось ли тебе когда-нибудь делать вот такой выбор? Сколько же боли, горечи, раскаяния в твоём голосе… Ты мучаешься оттого, что желание не сорвать спектакль возобладало в тебе над желанием не причинить мне боль. Не заставить бояться. И содрогаться от этого страха… — Аллилуйя… Аллилуйя! Эти звуки прекрасного, чистого сопрано за сценой — сигнал для меня. Я должна приподняться и сесть. Красиво сесть… Я пытаюсь это сделать. Но руки дрожат, когда я оборачиваю вокруг тела, словно банное полотенце, спасительницу рубаху. А ноги… Смогу ли я встать? Ты, как и положено, оглядываешься на меня… — Матерь Божия пречистая! Воззри на мя грешного… и от сети Диавола избави мя. И на путь покаяния настави мя… В зале — ни звука. Все замерли, слушая твой глубокий, полный горестного сожаления голос. Я не вижу твоего лица — оно обращено к зрителям. Но знаю, чувствую сердцем, о чём ты думаешь. О том, что переступил грань, которую нельзя было переступать. Прикоснулся к телу, которое не было к этому готово. Потому что не знало ещё мужчины… Это моя тайна, которую я не так давно раскрыла тебе… Оба мы знаем, что не твоих рук ждала моя девичья кожа. Ибо нашёл ты давным-давно свою Единственную. А я — жду, храню себя для того, кто рождён, чтобы согревать, ласкать и душу мою, и тело. Только вот не знаю я ещё, кто он, и далеко ли от меня… Но не о нём сейчас мои мысли. Твой голос действует на меня так, как действовал всегда. Успокаивает и придаёт сил… И мне удаётся встать. Теперь — только бы дойти… Только бы попасть за кулисы… и не разреветься там. Впереди следующий выход…