Сопротивление планктона

Все виды живых организмов, относящиеся к планктону, живут на очень ограниченном пространстве и потребляют ресурсы одного рода...

- Давай еще расскажи про экологическую безопасность! - Корольчук повертел ножом возле носа Богданыча и усмехнулся.. - А кто мне, блин, вчера впаривал, что насосные станции... - Мужики! - Порох накрутил на вилку макароны. - Я с утра не жрамши, хочу о приятном... О! Томочка! Тамара стояла возле кассы с подносом в руках и в чем-то убеждала недовольного Перемычкина. - Тома, давай к нам! - прокричал Порох. - И подружку бери! Тамара с Женей оглянулись, поискали глазами свободный стол, коего не было и не предвиделось. Все десять этажей бизнес-центра обедали в одно время: с часу до двух. - Томочка, Вы ко мне или к БогданПалычу? - спросил Порох. - Ко мне! - отрезал Богданыч и так зыркнул на Женю, что тот поспешил занять пустующее место рядом с Пороховым. С того случая в туалете, Мамонтов избрал тактику "тотального игнора", а Перемычкин будто что-то уяснил про Богданыча и обходил за версту. - Эх, вечно мне достается некрасивая подружка, - вздохнул Порох. - Но раз к нам присоединился прекрасный пол, давайте о прекрасном. Ты чего так вырядился? "Как на похороны, - подумал Богданыч. - Черная моль, сын камергера..." Впрочем, костюмчик на Перемычкине сидел как влитой, белоснежная рубашка выглядывала из-под рукава пиджака на полтора сантиметра, не иначе линеечкой выверял, под отложным воротничком красовался аккуратный узел тонкого галстука. - У меня сегодня суд. - Так статью за мужеложство отменили. - И зря, - брякнул Корольчук, обмакнув тефтельку в лужице кетчупа. - Не все в союзе плохо было. - И в Третьем Рейхе, - поддакнула Тамара. - Чего? - Корольчук не донес тефтельку до рта. - У фашистов "противоестественный блуд между мужчинами" тоже уголовно наказывался. - Ты мне, Тома, не надо, политику не примешивай, у меня сын! Да я... да я за него убью любого! - При чем тут сын! - Тамара поморщилась, мобильник возле тарелки заиграл проигрыш из "Money" Pink Floyd. - Что вы вечно всех в одну кучу: педофилов, насильников и... Алло? Кто? У него назначено на 14:00. У меня обед. Пусть ждет. Нет, не могу. - Вот всегда так, - пригорюнился Порох, - хотели про прекрасное, получили про педофилов. А как же речи о любви? - Это естественно для мужика, - не успокаивался Корольчук. - Дом, семья, дети, ответственность... - Ешкин кот, Лева, хватит произносить слова, от которых у меня эрекция пропадает! - Порох повернулся к Перемычкину... - Как у вас там любовь, расскажи? Голова часто болит? - Неестественно, понимаешь! - Корольчук наклонился вперед, Женя сосредоточенно кромсал помидор на мелкие кусочки. Он ничего не ел, это Богданыч приметил, плов зачем-то на ингредиенты разложил: рис в одну кучку, морковку в другую, мясо в третью, и вот теперь терзал салат. Салат, он и так порезанный, на хрен его препарировать? - Отстаньте от него, - сказала Тамара. - Носить одежду тоже неестественно. - Пошел я, - Корольчук встал. - Лёв, ты че? - Богданыч поднял голову. - Ничего, противно. Заходи, как доешь. - Отряд не заметил потери бойца, - Порох прихватил с тарелки Корольчука нетронутую тефтельку. - А между тем, напомню, восьмое марта на носу. Кто-нибудь слышал, где отмечать будем? - Там три клуба предложения выслали, - Тамара проводила Корольчука тяжелым взглядом. - Как всегда, выберем тот, который скидку даст. Или, может, зал снимем. - Люблю восьмое марта: тюльпаны мерзлые, девушки горячие. Ты пойдешь? - спросил Порох Перемычкина. - Куда? - В клуб. - Не знаю... - Женя, ты обещал! - Тамара нахмурилась. - Обещал, значит, пойдет. Вы, девчонки, должны горой друг за друга, так Клара Цеткин завещала... Женя отложил приборы: - Мне пора, извините. - Жень! Меня подожди! Тебе, Юра, самому не надоело? - Тамара кинула мобилу в сумочку. - Других тем нет? - Есть, Тома, три темы, которые гетеросексуал может обсуждать бесконечно... - Балда. - Нет...четыре, пять... Пять тем! Тамара, которая уже стояла в проходе, развернулась, процокала каблучками к столу и, нависнув над Богданычем, прошипела: - Вот если он из-за тебя на праздник не пойдет, близко ко мне не подходи! - и была такова. Богданыч даже жевать перестал: - Щас не понял. Че это, вообще, было? Я тут единственный политкорректно молчал. - А это, Богданыч, - Порох наставительно поднял палец, - была женская логика. Великая и беспощадная. "Да ну к черту, - плевался про себя Богданыч вечером, - не столовая, а арена страстей и страданий. Буду жрать в кафешках". Мужик сказал - мужик сделал. На следующий день, ровно в час Богданыч в дубленке и шапке-ушанке ждал лифт. Лифт не спешил, как девица на первое свидание, потом наконец пришел - полна, полна коробушка - протащился два этажа и застрял. Богданыч вдавил кнопку вызова. - Бесполезно, - сказал седой мужчина, прислонившись со скучающим видом к стенке. - Электричество вырубило. Опять проводка сгорела. - Развалюха, а не бизнес-центр класса B, - женщина расстегнула пуховик. - Душно. - А кто тут, блин, пожарную безопасность проверял хоть раз? - Известно кто, известно как. - Мы вот в лифте, а двери-то на электронике. - Так они открываются автоматически, когда электричество вышибает. - Не всегда, мы в прошлом месяце до полуночи сидели, датчик не сработал. - Вот-вот. - А мы славно тогда посидели... - Пьянь... - Так после работы же! Святое... - А пузырь где достали? - Места знать надо. - Надежда опять барыжит? - Не опять, а как всегда. - Надежда? - Уборщица с десятого, молдаванка. Я на нее заявление писала, орет так, что на седьмом слышно, и вечно разит от нее. - Хорошая баба. - Между прочим, у себя в Купчине дирижером оркестра была. - Вот и оставалась бы у себя... Кабину тряхнуло. - Да что ж это! - женщина сняла пуховик. - И всем плевать! Лестниц пожарных нет... - А двери цельнометаллические, как в бомбоубежище. У вас тоже? - спросил мужчина Богданыча. - Не знаю. - Вот зря... О! Поехали. - А могли весь обед проторчать! - Молдаване, - пробормотала женщина, натягивая пуховик. - Эти ... хуже чумы. - Чума чумой, а кушать хочется. - Вы, кстати, где обедаете? Точки общепита ютились возле метро, в них было шумно и людно, и Богданычу это не нравилось, в поисках тишины он наткнулся на какую-то японскую шнягу. Холод и голод сделали свое дело - Мамонтов был согласен на экзотику. - Че мяса нормального нет? - Есть шашлычки... - Эти, на зубочистках которые? - Есть гедза - жареные пельмешки с креветками. - А обычных пельменей нет? - К сожалению, нет. - Давай курицу и макароны с помидорами. - Тори Пирикара и удон с сезонными овощами. Пить что-нибудь будете? - Воду без газа и чай черный. - Наша чайная карта позволяет выбрать... - Слушай, утомил, черный сделай, делов-то. - Понял. Официант исчез, а Богданыч откинулся на спинку мягкого диванчика, обвел критичным взглядом зал и... Ядрена-матрена! Покой нам только снится... "Чуял, место лазурно-бирюзовое", - ругнулся Богданыч. В нише, полузакрытой бумажной ширмой обедал господин помощник юриста с каким-то хреном. Богданыч "удачно" сел: в поле зрения попадало бледное лицо Перемычкина и широкая спина мужика. Вот если б в общий зал пошел, как предлагали, то ширма все кино бы загородила, так нет же в темном уголке отдохнуть решил. Юрист нервничал, теребил салфетку и сидел как-то странно вполоборота, будто вот-вот сорвется и убежит, а бугай что-то ему выговаривал. Мамонтов думал сперва пересесть, но... не смог. Это было, как в детстве, подглядывание в замочную скважину: и стыдно, и оторваться невозможно. Официант принес еду, Богданыч начал есть, посматривая на парочку и поражаясь: "Удивительный уеблан... Ну бесит тебя кто, встань и уйди, чего мучиться. Хуже бабы". Правду говорят, мысли материальны, Женя вдруг сказал что-то и решительно поднялся, а от дальнейшего Богданычу поплохело. На его глазах бугай привстал и дернул Перемычкина обратно, да так, что он упал на стул, приложившись виском о кирпичную "под лофт" стену, очухаться ему не дали: мужик притянул его за грудки и присосался к хватающему воздух рту. У Богданыча происходящее в голове не укладывалось. Играл нежный блюз, розовые лампы выхватывали искусные орнаменты цветущей сакуры на колоннах и потолке, а Перемычкин бил раскрытой ладонью по столу, расплющивая нетронутые роллы. "На ебаных курсах научили, - понял Богданыч. - Как в морду давать не научили, а правильно сдаваться - нате, распишитесь". Он только на эту ладонь и мог смотреть - узкую с длинными пальцами, чуть розовую в свете ламп, она выстукивала общепринятый сигнал "хватит": три хлопка, пауза, три хлопка, постепенно затихая, как умирающая лебедь, Богданычу казалось, что парня кончают. "Удон с сезонными овощами" застрял в горле и ни туда, ни сюда. Когда хватка ослабла, Перемычкин вырвался и, прижав ладонь ко рту, бросился за угол, где висел знак "WC". Бугай хотел следом пойти, но не пошел. Признаться, Богданыч не помнил, что ему сказал, может статься, ничего не говорил, посмотрел просто. В школе он тщетно втолковывал задире Пороху, что большинство драк можно избежать, правильно на человека взглянув, Юрка отшучивался, мол: "Тебе, бычаре, и кивка довольно". В туалете было две кабинки, одна закрыта, Богданыч прислушался и спросил подозрительно: - Ты че блюешь там? Тишина. - Выходи, Леопольд, подлый трус. Перемычкин выглянул: рожа салатовая, влажная, губы припухшие. - Ты чего...тут? - Прикасаюсь, блин, к таинствам востока. - И что? - Перемычкин откинул галстук за спину и скрючился над раковиной, как будто снова блевать собрался. - Впечатляет. - Сглупил я, - Перемычкин попытался кран отвернуть, но руки не слушались. Из неведомых глубин всплыло в памяти добродушное "горюшко луковое", Богданыч вытащил несколько бумажных полотенец и намочил: - Иди сюда... Не кипяшуй, оботру. Горюшко вяло трепыхалось, и пришлось ухватиться за горячий затылок, провести широко по щекам, лбу, шее. - С-сглупил я, - повторил, судорожно вдохнув. Если честно, Богданыч жутко стремался, что он щас слезу пустит, тут от баб рыдающих спасу нет, а что с парнем делать, ваще непонятно. - Конечно, сглупил. Нормальные пацаны космонавтами стать мечтают, а ты в гомосеки подался. Голову поверни, ага, на свет двинься, - Богданыч коснулся набухшей на виске длинной ссадины. - Я адвокатом мечтал, как П-плевако... - Чшшш, не трясись, промыть надо. Ты и есть адвокат. В ушах шумит, башка болит? - Нет, вроде... Я корпоративный юрист. - Одна хрень. - Бог-дан. Не надо... - Все-все, потерпи, Господь терпел и нам велел. Женя отстранился, опершись на раковину. - Че наврал-то, что свободен, словно птица в небесах? - Не врал, - Перемычкин сверкнул глазищами. - Стесняешься монстра своего? - Отстань! - Да я не пристал еще. Куда пошел? Когда скажу, тогда и пойдешь. - Нет ничего, честно. Мы случайно познакомились в одном клубе... - Ты охуел мне про свои голубые дали рассказывать?! - Я... - Хоть с козой ебись, хоть с козлом! Понял? Понял, спрашиваю?! И вышел, чтобы не видеть, как Перемычкин зажимает уши ладонями в нелепом, детском жесте. Вообще Богданыч мужик был мирный. Люди, один вид которых способствует разрешению конфликтов, часто спокойны и миролюбивы. Поэтому за свой левый выпад Мамонтову стало стыдно прежде, чем он добрался до офиса. Хотел извиниться, но Перемычкин бегал от него теперь резвее прежнего и в столовой не появлялся, Богданыч даже в тот суши-бар позорный заходил, ни черта. Чем питался-то? Впрочем, не хлебом единым... вот Женя точно. Был он малость не от мира сего. Богданыч шел как-то по коридору и заметил возле лифтов Тамару с Перемычкиным, Тома что-то говорила, а Женя улыбался, тихо так, легко, одними уголками губ, и лицо аж светилось, как на этих, блин...на иконах. У Богданыча была одна от деда, с Борисом и Глебом, что ли. Мамонтова эта мягкость Женина, кротость сраная взбесила так, что он даже испугался. Вот с такими, блять, безответными, что угодно сотворить можно, хоть башкой об стену долбануть, хоть засосать прилюдно. Богданыч подышал глубоко носом, как перед боем, успокаиваясь, подойти хотел, но Перемычкин увидел его и шмыгнул в лифт. Зато Тамара сама подошла, и Богданыч, плюнув на все, пригласил ее погулять после работы. - Сволочь ты, Богдан, в курсе? - Че? - Хрен через плечо! Что ты ему наговорил?! Он только оттаивать начал, а ты! - Че я? - А я знаю, че? Короче, вышел разговор слабоумной с глухонемым. В ленивых кошках-мышках с Перемычкиным незаметно пролетела неделя. - Пятница! - провозгласил Миша Белковский, заглядывая в кабинет к инженерам. - С пятницей! - А что? - неожиданно отозвался Порох. - Поехали, мужики, отпразднуем. - Что праздновать-то? - не понял Богданыч. - Пятницу! Ты, Мамонт, на своей барже забыл все священные праздники. Я зачетную харчевню на Китае знаю. - А кормят в твоей харчевне? - оживился Корольчук. - Поят! - Я б пожрал, Любка озверела вконец, забастовку устроила, живот ссохся. - Лева, а кто проект визировать будет? - спросил Богданыч. - Ты, я, юрист, Галина Семеновна и Ротштейн, а че? - Мамонт, ну ты с нами? - Порох звонил куда-то. - Ага, девушка, столик забронировать на... - Недолго, устал как собака. - На троих! Часов в восемь. - Ребят, так я это... с вами? - уточнил Белковский. - Ты? На четверых, девушка! Четверых! - Ох ты, шесть уже! - Корольчук вскочил. - Ты куда? - У Надежды Федоровны вино обещал забрать до шести. И документы на печать Нине... Мужики, давайте в семь на первом. На том и порешили. Машина Корольчука промерзла, разве что сидения льдом не покрылись. - Че ты ее в гараж не загнал, аааа... Мой нижний бюст! - Ща, ребятки, согреемся. - Белковский, а почему лучший продажник без колес? - Да какие колеса с такими дорогами? А на встречи беру корпоративную. - Поедем потихоньку, с Богом. Вот же метет! Порох, скока там баллов яндекс выдал? - Сто десять... - Ну не беда, я окольными, по-партизански... - Остановись-ка! - Ты чего? - Остановись, - Богданыч открыл дверь. - Мамонт, ну тока нагрелись! - Перемычкин! - парень, жавшийся на остановке, замотал головой. Не обознался, значит. Богданыч свистнул. - Чего? - Женя нагнулся, нос у него был красный, а ресницы намокли от снега и слиплись. - Залезай! Да залезай, кому говорят, - Богданыч втянул Перемычкина внутрь и захлопнул дверь. - Езжай. - Че за фигня? - Порох оглянулся. Миша подвинулся, втроем на заднем сидении было тесновато. - Мамонт, ты че? - Ниче, перетереть надо. - С этим? - С этим. Остыньте. - Переохладились уже, - Порох врубил радио. - ...а ты вот, Сережа, знал что эротические фантазии обладают обезболивающим эффектом? - Да, Маша, да, дорогие радиослушатели, это вам не картинки рассматривать, это фантазировать! Честное слово, жутко хочу узнать, о чем вы фантазируете в этот славный пятничный вечер? - Богдан... - Поговорим. - Я не хочу. - Надо, Федя, надо. - Ну говори! - Кто ж говорит на трезвую и на голодную? Расслабься, когда еще пожрешь в хорошей компании? Чай не пидоры твои, а замечательные сплошь люди, да, Миша? - Я в детстве обожал эту серию - жизнь замечательных людей, мечтал собрать все... - И еще раз, друзья, поздравляем с прекрасной, хоть и морозной пятницей! Оставайтесь с нами, впереди ждут выходные и только хиты, только с радио... - Да выруби ты эту хуйню! - не выдержал Богданыч. Порох принялся крутить поисковик. - У меня планы были, - Перемычкин поджал губы. - Пусть твои планы на Китай едут. "Это словно зубная боль, твоя проклятая роль...", "I wanna feel this moment! Feel this moment!" - Я маме заехать обещал. - Мама - это святое. Заедешь, - Богданыч покосился на Женю. - Порох, тепла прибавь! "За тебя, глупышка, ох-ох! За тебя, малышка, мой Бог!" Перемычкин пожевал обветренные губы и уставился в окно. Белая круговерть билась в стекло, а на обочинах вырастали кривые сугробы. Богданыч развязал шарф и прикрыл уставшие от экрана глаза. От Жени пахло морозом, а из динамиков зазвучало что-то жаркое, совсем чужое, и гитара играла так, как никогда не сможет под замерзшими бесстрастными пальцами. В харчевне пришлось бороться за пятое место, но неприступная официантка пала под напором Юркиного обаяния и принесла откуда-то стул, поставили его на угол, усадили туда Перемычкина под Юркино: - Семь лет в девках ходить будешь! Да не печалься, тебе на Руси и не светит... Заказали бутыль водки и пожрать, Корольчук смотрел на Перемычкина как солдат на вошь, но будучи системой однозадачной помалкивал и уплетал жаркое за обе щеки. Выпили за пятницу, за выходные, "за утюг, чтобы все гладко было", "за добро и зеленое бабло", Миша Белковский принялся байки травить про начальство, а Порох - анекдоты пошлые рассказывать, в том числе про пидаров. К слову о последних, Перемычкин пить отказывался, Богданыч ему рюмку налил до краев, так что капелька по стенке потекла, придвинул: - Пей. - Я не пью, сказал же. Порох затянул: "Патриоты скажут, что я дал слабину...", Миша со смехом рассказывал Корольчуку, как последний тендер "просрали из-за того что бумага в принтере кончилась". - Пей, - Богданыч глянул на Женю исподлобья. Тот был в рубашечке отглаженной и при галстуке. Сам Богданыч всю неделю в одном старом свитере проходил, только футболки менял, безбабье оно такое. А этот, ишь ты... - Я не могу, Богдан. Оно крепкое, - Женя заволновался и даже стянул с блюдечка соленый огурец, откусил, как бы показывая: "Вот есть могу, а пить ни-ни". Богданыч вдруг вспомнил, как его Танька водку с клюквенным морсом мешать любила, схватил со стола графин, наполнил стакан до половины и туда же рюмку опрокинул, взболтал. - Пей. Это вкусно, - Богданыч понятия не имел, вкусно ли это, он свято верил, что водку разбавлять - только продукт переводить. Перемычкин взял стакан боязливо двумя пальцами, поднес ко рту и пригубил, даже не пригубил, а язык вытащил и обмакнул в красном напитке, Богданыч на это уставился, как на невиданное доселе извращение. Придвинулся, руку на плечо положил, Перемычкина качнуло, еще бы такая лапища: - До дна выпил. Быстро, - сказал Богданыч негромко, но так, что Женя вздрогнул и начал пить крупными глотками, по острому подбородку потекла струйка, и на белом воротничке расплылось розовое пятно. - Вот молодец, не сложно ведь? Богданыч протянул Жене салфетку, глаза у того были осоловевшие, сам красный весь, он, ваще, легко краснел, немочь бледная. - А вот теперь говори, хрена ли ты на меня жалуешься? - А? - Женя взглянул на Богданыча удивленно, моргнул. - Бэ! Не устраивает че, подошел и сказал, на фиг за юбку прятаться? - Я не понимаю, - Женя склонил голову и слегка улыбнулся. - Че ты не понимаешь? Тамара меня отчитала за тебя, как школьника, блин. - Я не жаловался, - Женя попытался уйти из-под руки, но из-под руки Мамонтова еще никто не уходил. - Она, наверное, сама... Правда. Ну отпусти... Бог-дан. - Да я клянусь без обмана, - закричал Порох и шмякнул кулаком по столу. - Богданыч, они не верят, что я кружку пива выпью быстрее, чем Михась рюмку водки. Богданыч? Че вы там уселись, как Минин и Пожарский? Не придуши нашу красну девицу! - Да хоть и придушит... - На косарь давай, - Белковский вытащил из кармана смятую купюру. - Вот это я понимаю! - Я уйти хочу, - прошептал Женя, было шумно, музыка долбила так, что пол вибрировал, но Богданыч по движению искусанных губ догадался, что он сказал. - Бог-дан... - Ты куда? - Порох посмотрел на вставшего Мамонтова. - Провожу. Развезло его. - Тьфу ты, - Корольчук осушил еще рюмочку. - Ну чего ты, - Богданыч придержал Перемычкина. - С непривычки бывает. - Вернешься? - спросил Порох, прищурившись. - Позвоню. Богданыч думал Женю в такси усадить и отправить с миром, но тот оказался совсем плох, припадал к стене, с лестницы чуть не навернулся, впечатался Богданычу в грудь и вскинул испуганный взгляд: - Я говорил...я не пью... - Вот же! С одной рюмки... Женя задумчиво облизнул красные губы и произнес: - Клюква... Почему? Богданыч махнул таксисту. - Все такое быстрое... - Это ты такой медленный. Залезай, да тихо ты, голову! Черт! - Где твоя мама живет? - А? Нет-нет. - Че "нет"? - К маме нельзя, - Перемычкин кивнул сам себе. - Теперь. Домой. И назвал заплетающимся языком адрес. Богданыч повторил таксисту, тот вздохнул: "Пятница..." - Телефон твой где? - Угу. - Мобила где? - Угу... Ты чего? Ну не надо! Щекотно! - Женя захихикал. - Чего ты? - Телефон, блин, ищу. - Бог-дан... - Ныкальщик хренов, - Мамонтов вытащил из внутреннего кармана пиджака нокию, открыл контакты на букву "м". - Как маму звать? - Мама. - Звать как? - Ольга Сановна... - Алло? Ольга Александровна? Добрый вечер, это вас коллега Евгения беспокоит, Богдан. Взаимно. У нас корпоратив был, и Женя притомился немного, он завтра к вам заедет... Да... Нет... До дома, конечно, не беспокойтесь... До квартиры, хорошо. Богданыч нажал отбой, повернулся, Женя смотрел на него черными из-за расширенных зрачков глазами: - Это ты щас с мамой моей говорил? - Да, - Богданыч засунул телефон в карман Жениного пуховика. - Чего вылупился? Шишкарь набил? Женя пожал плечами и поморщился. - Горе, - Богданыч закопался ладонью в мягкие волосы, провел ото лба к затылку, ощупывая череп. - Набил, ага. И не один. - Не надо, Бог-дан... - Чего? А...ты про это... - Богданыч руку убрал. - Че, неприятно? - Приятно... Спать так хочется, - Женя уткнулся в угол между дверью и сиденьем. - Дрыхни, разбужу. Пробки рассосались, и даже снегоуборочные машины успели кое-что расчистить, по крайней мере, в центре. Такси мчалось на юг, а Богданыч поглядывал на сопящего Перемычкина, и сердце билось тревожно, Мамонтов грешил на водку. Паленка, не иначе. Короткий сон на Женю подействовал благотворно, из машины он выбрался молодцом, код от подъезда вспомнил, а в лифте, исписанном заверениями, что Светка Красильникова дает всем, вдруг спросил: - Ты что-то сказал ему? - Монстру? С чего ты взял? - Ну он не звонил больше. - Скучаешь? - Нет, - Женя нахмурился. - Зачем? - Зачем тогда он не припер меня к стене, мой свет? Он точно знал, что я боксер. А я поэт, поэт. * - Бог-дан... - Все. Ключи нашел? Умница. В квартире не заблудишься? Кровать - это горизонтальное мягкое. Бывай. Лифт ждать не стал, сбежал вниз, прыгая с последних трех ступенек на пролет. На улице Богданыч похлопал по карманам и понял, что впервые за пять лет хочет курить. Сердце заходилось, как перед прыжком. А вокруг было снежно, безлюдно, глухо: ни времени, ни движения. Полный штиль. И это убивало. * Борис Рыжий, "А я из всех удач и бед"