Часть 4
16 апреля 2020 г., 22:50
Проходит еще неделя, и Итачи, со стороны казавшийся еще тем засранцем, сейчас просто пай мальчик. Не гуляет по ночам, высиживает все пары и ни на минуту не задерживается в институте. Просто образец для подражания. Просто, мать его, идеал. И хочется нервно хмыкнуть, ведь все-то дерьмо, что он скрывает от окружающих, тут же вываливает на меня, ничего не стесняясь.
Стоит только закрыться дверце машины, и вот он настоящий. Избалованный юнец во всей своей красе. Из кожи вон лезет лишь бы зацепить, и мой равнодушный взгляд после каждой такой провокации его ничуть не остужает, а наоборот, видимо, только сильнее заводит.
И если первые дни его веселили, как и меня, то сегодня, перебрав все возможные уловки, он чисто из принципа решил довести начатое до конца.
Садиться после пар, как обычно, на заднее сидение машины, и едва успевает хлопнуть дверца, как не говоря ни слова, тянется к моему лицу. Касается, медленно поглаживая, одними лишь подушечками очерчивая скулы, а после, немного погодя, обводит ими и контуры губ. Дышать становится в разы тяжелее. Словно бац, и в салоне исчез весь воздух.
А он будто только этого и добивается. Все так же не спеша дотрагивается до кожи, только теперь на подбородке, а мизинцем так и норовит провести по шее. Тянется к воротничку и, ловко расправившись с пуговицей, цепляется за чертов галстук. Отводит его в бок, словно прикидывая, не придушить ли меня сейчас или все же ослабить тугой узел, позволив свободной петлей повиснуть на шее.
Выбирает второе и тут же почти льнет ко мне, насколько позволяет положение. Невесомо касается влажными губами мочки уха, но только для того чтобы тут же сжать на ней зубы. И дыхание у него горячее, обжигающее, ложится на кожу и мелкими мурашками расползается по телу.
Борюсь с собой, чтобы не схватить его за тонкое запястье и, с силой дернув на себя, заставить перебраться на колени. Чтобы самому было удобнее тискать, кусать. Чтобы самому было удобнее ласкать, стянув с него эту отвратительную голубую рубашку, и, как в первую нашу встречу, вынуждать лопатками вжиматься в мою грудь. А сердце в этот момент будто и не моё вовсе. А сердце, словно у подростка одолженное, предательски ускоряет свой бег. Бьется так громко и прямо в руку, что расправившись с оставшейся преградой, проскользнула под легкую ткань и сейчас лежит на груди.
Закусываю губу до боли, до забывшегося металлического вкуса на языке и стараюсь удержать лицо. Думаю о чем угодно в этот момент, лишь бы хоть немного заставить схлынуть накатившее возбуждение, остудить себя, однако, как оказывается, тело не так легко обмануть. И к моему разочарованию, не только его.
Ловит мой взгляд в зеркале заднего вида и выглядит до жути довольным. По-прежнему продолжает поглаживать, едва царапая кожу короткими ногтями, а я еле сдерживаю себя, чтобы не сорваться. Уговариваю потерпеть немного, переждать, пока ему не надоест играть с бревном, что я так упорно в данный момент изображаю.
И кажется, что вселенная, последнее время стебавшая меня мальчишкой, что словно мигрень плотно засел в голове, отзывается на безмолвную просьбу, позволяя перевести дух. Отдышаться, так сказать, дать время собраться с мыслями, но так только чудится, ведь отстранившись, Итачи тут же переключается на себя.
Расстегивает собственную рубашку, совершенно игнорируя мой ошалевший взгляд, и явно наслаждается этим. Гладит себя невесомыми касаниями, и через его приоткрывшийся рот вижу язык, что способен вывести из себя любого. Облизывает нижнюю, не раз и не два искусанную губу, и, о боги, как я хочу почувствовать их на себе.
Едва ли сам осознаю, что во рту пересохло, а галстук, давно петлей болтавшийся на шее, давит, как и член в чертовски неудобные брюки.
Сглатываю, а руки сами собой сжимаются на руле, до противного скрипучего звука. Как же хочется отмотать время назад, до той нашей перепалки в квартире и просто отодрать его там, а потом еще и здесь. А может и еще дальше, до того, как судьба столкнула нас лбами в одной из кабинок сортира, и просто жить себе, не позволяя Итачи все сильнее вторгаться в мысли.
А дышать все труднее становится, и не поймешь от чего больше. Потому что самому охота почувствовать его на своем члене, или уже согласен хотя бы на эти тонкие пальцы, которые неторопливо ласкают только себя.
И стоит только головке показаться в очередной раз, как психую, понимая, что прав паршивец, отмечая, что думаю совершенно иным местом и просто накрываю её своей рукой. Довольно резко, до задавленного тут же поцелуем вздоха в мои губы. Довольно быстро, не давая сдать назад ни ему, ни себе.
Совершенно плевать, если увидят, ведь мозг отключается тут же, стоит только Итачи поддаться чуть ближе и, ловко расстегнув ширинку, оказать ответную услугу и мне.
Движения грубые, почти звериные. Поцелуи давно уже стали походить на попытку сделать искусственное дыхание, но это совершенно не то, о чём стоит сейчас беспокоиться. Голова кажется тяжелой в этот момент, опиатами одурманенной и у заразы этой, все больше вгрызающийся в сознание, даже имя есть. Легко запоминающиеся всего три слога. Даже если захочу, не получится забыть. И это злит, заставляя вспоминать все его выходки за последнюю неделю и каждое его слово.
Слова, которые он, так хорошо подбирая, выливал, подобно помоям, совершенно не задумываясь о чувствах других. Главное, чтобы ему было хорошо. Бесит.
Выводит настолько, что теряясь в очередном поцелуе, сжимаю пальцы на его плоти и в ответ получаю не то стон, не то хрип, что заглушается собственным громким дыханием. Выгибается, тут же кончая в мой кулак, и, кажется, даже не дышит в этот момент. Совершенно выжат. Плавает сейчас где-то на задворках собственного сознания, и лишь ресницы, прикрывшие глаза, почти незаметно подрагивают.
Перехватываю его соскальзывающую руку и укладываю обратно, на свой, все еще требующий разрядки член. Не хватает совсем немного, всего лишь пары движений, чтобы отправиться следом.
Выходит не так ярко, как хотелось бы. Скорее вымученно и даже болезненно. Но хоть кончил и на том спасибо, а то не знаю, сколько смог бы продержаться, продолжи он с тем же напором. Перевожу дыхание и, по-прежнему сжимая тонкие пальцы, говорю первое, что приходит на ум:
— Ну, и что теперь делать будем?
Голос звучит ровно, без запинок и самому даже чудится, что смог быстро взять себя в руки. Только вот сердце отбивающие безумный ритм все никак в норму прийти не может. Клокочет, словно пойманная в руки птица, того гляди не усмотрю, и выпрыгнет из груди.
А Итачи, по барабану все. Ничего не меняет его, даже сейчас в расстегнутой рубашке и приспущенных брюках остается собой. Может немного запыхавшийся и растрепанный, однако все тот же.
Ведет плечом, словно проверяя, насколько те затекли и, не открывая глаз, выдает наверно самое последнее, что приходит на ум.
— Поедем к тебе?
Вроде спрашивает, а уголки губ так и растягиваются на его лице. Знает, что не откажусь. Не может не догадываться и, чувствуя уже вторую победу за какой-то час, расслабленно откидывается на кожаные сидения.
— Ну, так как?
***
— И зачем только ломался? — сидит на подоконнике, как у себя дома, и курит у распахнутого окна. — Круто же было. Не могу не согласится, однако то, как он ведет себя, все равно раздражает. Особенно, когда мы в моей маленькой квартире, где уже спустя полчаса я начинаю чувствовать себя гостем, нежели хозяином. В другой руке у него бутылка с пивом, которая, кстати, тоже моя, уже открытая и наполовину опустошенная. А мне вот в очередной раз достался кофе, ибо, видите ли «нас» все равно еще обратно вести. «Ты же помнишь комендантский час и все такое», — даже не смотря на то, что его сурового отца все равно нет в городе. Не меняет это, видите ли, ничего. В комнате темно, но это не мешает мне наслаждаться им. Полураздетый, в одних лишь брюках, он — будущая опора этой страны. Просто невозможно вообразить. Совершенно не могу представить его серьезным, закопавшимся бумажками, офисным работником, а может и того хуже, начальником таких вот бедолаг. Не вяжется эта расслабленность и отстраненность с предполагаемой ответственностью. Разве, что расчетливость, с которой он порой принимает решение, можно поставить в противовес. И все же… Скольжу взглядом от хрупких, словно вылепленных кем-то неведомым, ключиц к тонким, совершенно не мужским рукам. Изящные, будто женские, совершенно, не похож на отца. Ни характером, ни внешностью. Да и тату эта с толку сбивает. — Почему цветок? — сам не понимаю, для чего мне нужна данная информация, но вопрос вырывается быстрее, чем приходит понимание. Итачи, уже докуривший и сейчас беззаботно разглядывающий ночной город, неожиданно напрягается, и впервые, наверно, за все наше знакомство замечаю на его лице слабую тень растерянности. Короткую, всего пару секунд, что бесследно исчезает, стоит только ему переключиться на меня. И глаза его в этот момент, словно мглой опьяненные, черные. Нет ни проблеска, ни огонька от наполненного неоном города. Пальцами в подоконник, почти вгрызается, скрывая татуировку, и смотрит в упор. Жутко становится. Мурашки расползаются по телу так же быстро, как вспыхивает экран, оповещая о новом сообщение. Упорно продолжает игнорировать вопрос и оттого любопытнее в разы становится. Подстегивает больше его нежелание говорить, чем сам факт. Упрямый порой, даже не знаю кто из нас больше. — Ты так и не ответил, — тянусь за железкой, что и сменить уже пора, да все руки не доходят, а сам краем глаза наблюдаю. — Почему цветок? Сейчас иной совсем. Необычный, и, наверно, именно поэтому такой цепляющий. — Думается мне, — старательно подбирает слова, прожигая взглядом. Отчетливо слышу, с каким трудом ему это дается. — Не для таких душевных разговоров мы проделали весь этот путь. — Да? Ты можешь предложить что-то еще? — не то чтобы я согласился с его предложением прокатится на другой конец города, лишь поболтать. Просто интересно, какие коварные планы сидят в этой черноволосой макушке. Ведь тогда, на парковке, казалось, ему все равно, куда и для чего, лишь бы не домой. Давно уже приметил, что само место всегда вызывает у Итачи, если не отвращение, то ощущение очень схожее с ним. Будто ему не только находится там тяжело, но и мысли о доме вызывают сплошной негатив. Отвлекаюсь на сообщение от Рены, что предлагает провести выходной у неё и теряю момент, когда Итачи оказывается передо мной. Неожиданно. Почти бесшумно. — Могу, — констатирует так уверенно, словно уже все решено. — То, от чего ты не сможешь отказаться. Подается немного вперед так, чтобы наши лица были вровень, и улыбается. Так же, как в первую встречу. Совершенно блядски и голодно. Невозможно устоять. В ответ губы растягиваются в ответный оскал. Приглашающе развожу руки, предлагая начать. Парень он инициативный, так пусть уже сделает что-нибудь, раз неохота трепаться. И он делает. Ни секунды не теряя, опускается на колени. Видимо, и впрямь уже решил. Может, ещё там, в машине, или, может, после. Совершенно без понятия. Думать о причинах, ведомых только этому странному мальчишке, не хочется. Да и не в состоянии уже. Отвлекает. Атмосфера, возбуждение, а самое главное руки. Прохладные, шаловливые и слишком ловкие. Облизывает губы, привлекая внимания, и я не в силах устоять, касаюсь их. Уже сухие, но до невозможности горячие, так и вижу, как он обхватывает ими головку, а потом полностью вбирает член в рот. Большим пальцем нажимаю на нижнюю и он, откликаясь, тут же втягивает его в рот. Играется с ним, но и про руки не забывает. Давно уже с ширинкой расправился, а теперь гладит везде, докуда дотянется. Пробирает, вызывая в теле дрожь, так и хочется, чтобы оставил все это и взялся за дело всерьёз. Отпускаю, перехватывая за затылок, не в силах терпеть и так затянувшуюся прелюдию, а он и не против вовсе. Поддается так легко, будто только и ждал этого. Приспускает белье, случайно касаясь оголенной плоти, и мне уже только от этого выть хочется. Осторожно, словно на пробу, сначала губами. Теплыми, влажными, едва ли обхватывает, а уже после и языком по головке проходится. Невесомо, лишь самым кончиком. Лижет, дыханием своим согревая, и совершенно не торопится, больше дразнит. На ребенка сейчас чем когда-либо похож, что, заполучив долгожданную игрушку, забавляется. Пальцы крепче сжимаю, и уже сам не утерпев, давлю на затылок. Одной дрочкой в машине обойтись было мало, особенно если вспомнить сколько раз этот паршивец обламывал меня, откровенно издеваясь. Да и вообще, сегодня собираюсь ему за все выставить счет. Вскидывается, не прекращая ласкать, будто бы не понимая, и уже собираюсь высказаться, как затыкает меня. Далеко не словами, или долгими пробирающими взглядами, он и не на такое способен. Затыкает, наконец-то прекратив все свои ухищрения, и вбирает член в рот. Прилежно пропускает головку, как можно глубже, а я лишь ртом воздух хватаю, будто рыба, силясь не заскулить. Изголодался слишком. По прикосновениям, которые сейчас выглядят невинно, по редким ласкам. По тому, как тело плавится от чужого тепла и близости. Набирает темп, словно невзначай зубами царапая нежную кожу, но лишь острее становится на контрасте с прикосновениями. Больше не увиливает, как усердный ученик, старательно выполняет задание, за которое взялся. И похвалить хочется за прилежность, вот только открыть рот сейчас не в состоянии. Все силы направлены на то, чтобы не потерять лицо под пристальным взглядом черных, заставляющих забывать обо всем глаз. Пробирает до дрожи, до спазма, выкручивающего все внутренности, когда, не отстраняясь, позволяет кончить, оставаясь внутри, на расслабленный готовый принять все язык. Внешне расслаблен, даже после того, как закончил, остается подле на коленях. Ловит каждый мой вздох и словно изучает, будто и впрямь хочет доставить удовольствие, а не просто играясь, наблюдает. Как никогда принимает активное участие и, наверное, впервые на моей памяти, сконцентрирован не на себе, а на ком-то другом. Сегодня и впрямь удивляет.
