Обрывки пепельных ночей: Кисаме

      Раньше мне не приходилось встречать человека, в котором может уживаться разом столько противоречий. То он блядь, слоняющаяся по клубам, одетый в джинсы с драными коленями и майку, что открывает на предплечье тату, то вот он мальчик образец для подражания. В рубашке на все застегнутые пуговицы, затянутой под воротом противным галстуком и с сумкой-портфелем, в которой идеально лежат конспекты со всех лекций.       И меня почему-то даже не удивляет, что запросто может становиться сыном, коим хотели бы видеть рядом с собой родители и почти так же легко, тем, кого порой хочется убить, а не тратить время на воспитание. Сидит с матерью на веранде и внимательно слушает ее, пока та рассказывает про дочь подруги и даже слово против не говорит, лишь головой машет в ответ и, кажется, даже слабо улыбается. Однако стоит ей только отправиться спать, как, немедля, ловко цепляясь за кладку, вылезает через окно на втором этаже и, мягко приземлившись на ноги, натыкается взглядом на меня.       Не то чтобы я караулил специально. Выслеживал, краем глаза цепляя каждое смазанное движение со стороны. Как-то само собой вышло, когда выйдя покурить, заметил их за беседой и, признаться честно, сейчас очень этому рад. Счастлив настолько, что даже скрыть не получается, а губы сами растягиваются в оскал.       — Какая встреча, — почти свечусь от удовольствия, наблюдая, как вытягивается лицо мальчишки с каждым произнесенным мною словом. — Торопишься куда?       Интересуюсь вроде буднично, тем же голосом, что за прошедшие несколько дней не раз спрашивал, куда стоит отвезти его, а вроде и предостерегаю. Не хочу стать очередным разочарованием, для его отца, да и упрямство, которое вдруг проснулось после встречи с ним, настаивает задержаться подольше. Не столько хочу доказать что-то ему, сколько себе. Разобраться с чего вдруг стал вести себя, как подросток в период полового созревания, и чем же все же он смог зацепить меня.       Смотрю на него и, затушив сигарету, прикуриваю новую. Совершенно не переживаю, что бросив все сейчас, решит сбежать, сколько не могу налюбоваться. Одет уже на выход, все в тех же черных джинсах, что обтягивают его тощую задницу, и в мою рубашку. Темно-синюю, почти единственную, сохранившуюся со времен, когда я был таким же тощим, как он. В ушах замечаю серьги, которые днем, скорее всего, держит в комнате, а на шее тонкую цепочку, что никогда не снимает. Простая, совершенно ничем не примечательная, уверен, стоит не дороже ста йен, но даже она на этой тонкой шеи смотрится дорого.       Стоит, не проронив ни слова, по-прежнему прячась в тени деревьев и дома, а сам будто бы решает что-то, и я даже догадываюсь что.       Интересно, не будь меня, как он вышел бы за ворота? Подкупил кого-нибудь? Не думаю, что смог бы договориться. Теперь прекрасно зная, какая обстановка в его доме, я даже не удивлен, что попадался он мне исключительно ночью в выходные, когда из охраны остается лишь пара человек. Однако сегодня была среда и все, включая меня: его няньку, пребывали на месте. Не думаю, что Итачи стал прорываться с боем, скорее, где-то на территории есть лаз, о котором знает только он, и мне бы очень хотелось о нем узнать тоже.       — Ну, так как, куда торопишься? — выпускаю дым и тот, попадая в глаза, заставляет их слезиться.       Силуэт напротив плывет, прячет руки в карманы и, закусывая губу, наконец-то определяется. Неторопливо подходит, уже совершенно не таясь и нависая надо мной, почти касаясь моего носа своим, выдает:       — А что? Переживаешь, что я не только с тобой трахаюсь? — прямо чувство дежавю, только яда в его голосе столько, что даже на мгновение теряюсь, не понимая, когда успел ему насолить. — Ах, да, как я мог забыть. У тебя же больше не стоит.       Добивает окончанием, а уже после я думаю. После того, как откинув сигарету, хватаю его за волосы и притягиваю еще ближе, думаю о том, что сам не так давно обещал его даже пальцем не трогать, а сейчас готов не только маленькую умненькую головку оторвать, но еще и разложить прямо здесь на земле. Да, терпение это точно не про меня. Но черт, как же тяжело порой сдерживаться.       — Почему тебя так беспокоит это? — проговариваю, а сам веду носом по оголенной коже. Нежная, холенная, так и хочется оставить на ней пару следов. Следов, что днём он, наверняка, спрячет под очередной совершенно не идущей ему рубашкой.       Шипит, чувствуя, как сильнее стягиваю длинные прядки волос пальцами. Впивается ногтями в мою руку, а я едва ли чувствую это. Весь сосредоточен, чтобы не прибить гаденыша. Злят даже не его слова, а то, что он прав, кто-то крупно облажался и сейчас беситься из-за этого. И этот кто-то я.       Волной накатывает, как тогда в машине. Лишь одно воспоминание.       Моя квартира, где царит полумрак и он. За окном серо, как никогда, и дома, и небо, и дорога. Все, словно в пепле, даже собственная комната. Луна иногда проскакивает, то и дело, бросая слабый отголосок серебристого цвета, но и тот тонет в нем. И во всем этом цвете, он один выделяется. Тонкий, сгорбившийся и бледный. У окна стоит, курит, и только яркий уголек раздувается в ночи. Настолько яркий, что позволяет разглядеть алые пятна, проступающие на его предплечье. Залипаю на контурах татуировки, и алкоголь, наконец-то начинает брать свое. Тело расслабляется, обмякает и все больше расправляется по дивану. Чувствую, медленно начинаю уплывать, а огонек впереди постепенно исчезает. Секунда и все снова обращается в серый цвет.       Смаргиваю, пытаясь отогнать навеянный образ. Однако не получается, до такой степени реальный, что, кажется, и эта ночь уже окрашивается серым.       Сам не замечаю, как расслабляюсь и разжимаю пальцы, а Итачи, только этого и ожидавший, резко выпрямляется, отступая на шаг. Ведет плечами, разминая затекшую шею и так злобно зыркает, что я даже получаю удовлетворение от своей минутной слабости.       Интересно, сразу побежит папочке жаловаться, или проглотит. Не верю, что вообще способен это сделать, тем более молча, однако ни крик, ни ругань не начинает. И это бесит еще больше. Ненавижу непонятки. Особенно, если те связаны с финансовой стороной вопроса.       Еще с того момента, как вернулись после университета, я не раз задавался вопросом, как скоро меня выкинут с работы, но только натыкался на равнодушный взгляд своей проблемы. Никогда бы не подумал, что судьба та еще злобная тварь, что способна выворачивать желания, как ей хочется. Да еще и до того извращено, что уже сам начинаешь задуматься, а надо было оно мне? Однако кого волнует последствия — хотел видеть мальчишку, вот, пожалуйста, наслаждайся. И неважно, что хотел я его голым, распятым на диване, а не в роли ребенка, за которым нужно приглядывать.       Ребенка, что почти с меня ростом и дерьмовым характером. Ребенка, что еще совсем зеленый, но уверенный и прекрасно знающий, чего хочет от жизни. Ребенка, если смотреть со стороны и не знать, какие пошлости могут уживаться в этой маленькой головке. До сих пор бесят его слова, о том, что я и сам прекрасно все засру. Ну, да, тут хотелось бы, конечно, возразить, вот только терпение уже исчерпало свой лимит, того и гляди взорвусь. И все-таки, кое-что не дает покоя, и я никак не могу взять в толк, он тогда специально злил Инаби или серьезно собирается добиться моего увольнения, да еще и таким примитивным способом.       Понимаю, что снова принимаюсь выпадать из реальности в собственные думы, как пальцы обжигает сигарета. Твою же…       Хоть первая волна злости и прошла, оставив после горечь на языке, тело всё ещё потряхивает и голос это выдает.       — Ну? — уже не прошу, уже требую ответа. Не отрываясь, гляжу на стену главного дома, будто интереснее и нет рядом ничего, а сам краем глаза замечаю его наполненные беспокойством движения. Не ожидал. Явно чего-то другого пытался добиться.       Кусает губы, что едва ли успели поджить, и я понимаю, что останься мы наедине, и только чудо сможет удержать меня от ненужных действий. Уж слишком велико желание провести по ним большим пальцем, специально беспокоя ранки, чтобы потом унять эту незначительную боль, собственным языком. Сначала расслабленно, неторопливо, словно изучая, одним лишь кончиком зализывая. Однако, как только расслабиться, как привыкнет, с чувством прикусить за нижнюю губу и затянуть её в рот. Чтобы до вскрика или до стона, чтобы не цепляться не за что.       Совершенно не о том сейчас думаю, и стоило бы увести мысли в более безопасное русло, как привлекает внимание Итачи.       Итачи, что все это время был здесь и о чем-то размышлял. О чем-то, что заставило его как-то тяжко вздохнуть и уже без ехидства или вообще какого-то оттенка в голосе сообщить, куда нужно съездить, настоятельно прося отправиться с ним на такси.       Серьезно? Вот так просто?       — Надолго? — спрашиваю и не верю. Думал, сразу перейдет к угрозам или шантажу.       — От силы час, — отвечает, а сам косится на мой костюм.       Прослеживаю за его взглядом, который утыкается в черный пиджак, и совсем не понимаю, что он хочет этим сказать.       Намекает что ли, что на дворе все еще осень и не так холодно, и жаркими днями можно себя не мучить, просто оставаясь в рубашке, как многие здешние обитали поступают? И неважно, что с приходом сумерек, поднимается ветер. Влажный, соленый, порой пробирающий до самых костей. Тут скорее стоит удивляться мне, как этот скелет, обтянутый кожей, совершенно не ежиться даже от слабых его прикосновений, что нет-нет, да завыв меж домов, поднимает с еще горячего асфальта улегшуюся днем пыль.       Если подумать, да и небо в последнее время уже не такое ясное. При свете солнца скорее бледно-голубое, разбавленное рваными облаками, а к вечеру и вовсе, того гляди нальется свинцом. И если бы не его этот взгляд, я бы, наверное, не обратил внимание. Совершенно перестал замечать окружающий мир, скоро совсем замкнусь или загнусь. Черт его знает.       — Ну, так едем? — настороженно уточняет, а сам и не дернулся ни разу с момента, как озвучил вопрос. Нервничает что ли?       В ответ киваю и, заскочив в дом, предупреждаю Инаби о наших планах. Мало ли. Может, он специально увезти меня пытается в безлюдное место, чтобы там грохнуть. Попробуй разбери, о чём он думает, когда не портит людям жизнь.

***

      — Почему ты в костюме? — начинает так резко и совершенно спонтанно, что мы с водилой подскакиваем оба. Он потому, что не ожидал, я, собственно, тоже.       Поворачиваемся одновременно и сталкиваемся взглядами, а Итачи лишь плечами жмет.       — Что? — невинен, как всегда, а губы так и растягиваются, чтобы выплюнуть очередную гадость. — В повседневной одежде ты мне нравишься больше.       Меняет лица, словно маски и это жутко бесит. Буквально час назад, был совершенно иным, собранным, деловым, а сейчас избалованный ребенок, глаза только что не закатывает и не устраивает истерик. И вот именно с ним, с этим мальчишкой, я не знаю, как себя вести. Его я умею только трахать.       — Эй, меняем маршрут, — так же быстро теряет интерес к моей персоне и переключается на водителя, который, поняв, что предыдущий вопрос был не по его душу, наконец-то смог расслабиться.       Называет новый адрес, и то, что я ощущал до сего, можно назвать лишь слабым отголоском интереса, ибо на данный момент испытываю самое настоящее потрясение. И даже не знаю, что в этом всем удивляет больше, то, что мы едем ко мне, или то, что он знает мой адрес.       Он вообще один раз был у меня и даже знать не хочу, на кой-хер ему надо было его запоминать.       Порываюсь возразить, как тут же обрывает. Нагло, умело. Так, как может только он.       Находит своими губами мои и без какого-либо предупреждения пихает язык в рот. Неизвестно в какой раз теряюсь за сегодняшний день, а мелкий засранец, умело этим пользуясь, уже укладывает руку на мое бедро и нарочито медленно ведет ей до паха. Металлическим шариком проходится по моим зубам, отвлекая от ловких пальцев, что готовы прямо здесь забраться в брюки, и последние остатки здравого смысла умирают вместе с этим движением. Хотя нет, уже сдохли. В тот самый момент, когда я узнал, что он и есть та проблема, за которой нужен присмотр.       Его волосы щекотят лицо, и хочется за ухо запрятать выбившуюся прядь. Да только руки заняты. Руки, что я зарекался держать при себе уже нагло шарятся под рубашкой. Исследуют, изучают. Царапают подрагивающий живот и готовы забраться под джинсы, как машина останавливается и водитель, сдерживая призрения, предлагает покинуть его.       Итачи выходит, отлипая от меня, первым, и глаза его голодные блестят в опьяняющем безумие, а губы того и гляди перенимут мой оскал. До сих пор не пойму, в какую игру играет, но то, что он явно из неё выходит победителем, раздражает меня больше, нежели недотрах. И это даже не предположение. Это факт.       Вылезаю следом и вместо того, чтобы отправиться в квартиру достаю сигарету. Зажигалка старая, никак не хочет источать искру, но я, словно и не замечаю этого вовсе. Как в лихорадке, не перестаю мучить кремень, а мне даже курить не хочется. Просто нужно перевести дух.       Сбросить окутавшую тело эйфорию и фантомное прикосновение губ, от которых до сих пор горит кожа. Заставить не столько его, сколько себя, вернуться в реальность. Чтобы вспомнить, с чего все началось, чтобы понимать, чем может закончиться.       Наконец загорается долгожданный огонек, и легкие тут же наполняются дымом. Горьким, терпким, а самое главное настоящим. Никогда бы не подумал, что можно испытывать тоску по-настоящему. Интересно, а какой на самом деле он?       Перевожу взгляд на Итачи, что, замерев рядом, не стесняясь, наблюдает за мной, а язык так и чешется спросить. Однако не могу. Устал не столько физически, сколько морально даже для того, чтобы, разомкнув рот, нарваться на новую порцию лжи и раздражения.       — Что? — наигранно удивляется моему вниманию и вздергивает брови.       Отмахиваюсь от него, как от надоедливой мухи, и, выбросив бычок, наконец произношу в слух то, что так и крутится в голове, после смены маршрута. То, что не дает мне покоя и даже в какой-то степени пугает.       — Так зачем мы здесь?       — Ну, вообще, для того, чтобы ты переоделся, — прищуривает глаза и, демонстративно разведя руки в стороны, понижает голос, почти до шепота. — Но если ты хочешь внести корректировки в план, знай, я всегда открыт для новых предложений, — заигрывает, не дать не взять. Заигрывает и, кажется, жаждет от меня того же.       И вот хоть убейте, не понимаю я его. Не понимаю и ни как не могу взять в толк, причины его смены настроения.       — Что за мысли только в твоей голове, — вырывается не осознано и настолько отчаянно. Вырывается с каким-то тяжелым вздохом и нервным смешком.       Проговариваю это и даже не надеюсь на то, что ответит.       Да я и не требую разъяснений, просто огибаю его и отправляюсь вперед. И, наверное, именно поэтому жалею. Жалею, что не вижу его лица, когда после следует не очередная шутка или едкое замечание, а слова, наполненные не иначе, как горечью и печалью.       — Мне всего лишь двадцать, и поверь, они куда проще, чем все вы можете себе представить.       И в этот момент он действительно настоящий. Не богатенький избалованный мальчик, не идеал, что меняет лица, как маски, что быть в угоду всем. Сейчас он просто подросток, который хочет делать то, что душе угодно, а ни то, что жаждут от него остальные.       Понимаю, что сам был таким каких-то лет девять назад и многое становиться на свои места. Многое становиться ясно, однако совершенно не меняет ничего.       — Ну, пошли тогда, человек открытый для новых предложений.       Слышу, как смеется в ответ и в коем-то веке делает, именно то, что от него попросили.       Поднимаемся в полном молчании, а когда открываю дверь, заваливается в квартиру первый. Будто и не в гости вовсе, а к себе. Ведет себя совершенно свободно и когда сбрасывает кроссовки, и когда проходит в гостиную.       Падает на диван и, беря сигарету в руку, изрекает что-то себе под нос, когда находит на кофейном столике свою зажигалку. Прикуривает, и прямо хозяин. Держится настолько уверенно, что и не скажешь, что здесь лишь во второй раз.       — Ну, что сидим? — хотелось, чтобы прозвучало грубо, а вышло, чуть ли не просьбой и рассмеяться бы, да вот взгляд напротив, становиться уж больно заинтересованным. — Раздевайся.       — Так сразу? — притворно удивляется, а сам, затушив сигарету, тут же тянется к маленьким пуговкам, и я бы сказал, даже слишком шустро расправляется с ними.       Кажется до жути увлеченным, как и в первую нашу встречу. Губы влажные, в приглашающем жесте приоткрытые. Не тянет ни минуты, ловко высвобождаясь из длинных рукавов рубашки, а сам из-под опущенных ресниц наблюдает за мной. Уверен, гадает, как поступлю я. И как бы мне хотелось его не разочаровывать в который раз, но сука, гордость, она такая…       Так и норовит уколоть мальчишку, поддеть, заставить пожалеть о сказанном. Даже несмотря на то, что у меня только, что слюна со рта не капает, замечая, как он невзначай выгибается, демонстрируя слишком хрупкую для парня шею, резные ключицы и тонкие ребра.       — Ну, а ты? — еле уловимым шепотом, будто боясь спугнуть. А пальцы у него длинные, умелые, плавно стекают к молнии на джинсах. — Не собираешь присоединяться?       Да, я бы с удовольствием присоединился бы, но не сейчас. Не сегодня точно.       Почти насильно удерживаю голову, чтобы в нахлынувшем возбуждении не помахать ей в ответ и подхожу ближе. Нависаю над ним, чуть задевая подбородком волосы, что как обычно небрежно собраны в низкий хвост, и самого ведет от этой близости.       Сейчас мы только вдвоем. Я не пьян, и он тоже. Времени у нас в запасе целая ночь и, возможно, даже больше. Уверен, чтобы не предложил, Итачи согласиться, и если не на все, то на многое точно.       Заводит сильнее эта доступность и то, что он практически обнажен. Протяни руку и, дотронувшись до груди можно почувствовать, как быстро колотиться и его сердце тоже. Как заведен, как жаждет продолжения. Протяни руку и весь мой.       Улыбается, понимая, что не могу отказать. Укладывает руки на мои бока, почти целомудренно прямо поверх ужасно узкого сейчас пиджака. Улыбается, но ровно до того момента, как я резко отойдя, хватаю с грядушки черную майку и швыряю её ему в лицо.       И вот она, победа. Маленькая, незначительная, но все-таки месть. И не могу не признать, что чувство, которое сейчас испытываю, даже лучше лишающей всех сил разрядки после классного секса. Его растерянное выражение лица, сменяющиеся оскорбленным видом — лучшее, что случалось со мной за последний год.       — Серьезно? — интересуется, приподнимая одну бровь, а руки так и сжимают черную тряпку. Размышляет, поди, в обратную кинуть или, приняв новые правила в затейной им самим игре, надеть.       — Серьезно, — киваю и еле пытаюсь сдержать распирающий изнутри смех. — Одевайся.       Злиться, и я замечаю, как белеют костяшки на его руках, все сильнее впиваясь в майку. Тихо кипит, а сделать ничего не в состоянии, даже снова принять безразличный вид.       — Неужели обижен? Чем? — беситься, и тембр голос скачет ему под стать. Беситься и меня вывести пытается. Дельно задумывается, выпрямляется и специально медленно, напоказ принимается одеваться. — Ах, да. Припоминаю, что говорил что-то не так давно…       Не даю договорить, одним лишь жестом и, мазнув по телу безразличным взглядом, прекращаю все его кривлянья. Во-первых, от того, что знаю, что собирается сказать, во-вторых, от того, что в этот раз вестись на столь явную провокацию не собираюсь.       — Ты куда-то собирался, — напоминаю ему, а сам на часы смотрю, прикидывая, во сколько же вернемся домой. Не сильно хочется припереться туда под утро, чтобы через пару часов встать и вести машину к универу. — Так мы едем?       Прячет руки в карманы, а рассредоточенный взгляд так и блуждает по комнате. Видно, не хочет глядеть на меня, а, может, просто жаждет осмотреться. Не знаю, на что здесь, конечно, можно глазеть, однако терпеливо жду, когда снизойдет до ответа. И прошлый я, наверное, бы уже вспылил, но зная, что Итачи, возможно, этого и добивается, даже рта не раскрываю. На что только не пойдешь ради работы.       И мальчишка сдается. Тяжело выдыхает и, по-прежнему смотря на что угодно, кроме меня, совершенно не знакомым голосом интересуется.       — Разозлился из-за того, что я сказал сегодня вечером?       Молчу в ответ и просто пытаюсь разобраться, что за новая маска. Какую роль играет сейчас, а он, воспринимая это по-своему, продолжает:       — Или и из-за разговора с Инаби?       По-прежнему не собираюсь ничего отвечать, а Итачи, словно уже получивший, что хотел, встряхивает головой, отгоняя непрошеные мысли, и нарочито медленно проговаривает, театрально возводя к потолку глаза.       — Ну, раз и сегодня потрахаться не выйдет. Поехали, наверное, домой.       Лениво потягивается, и, когда, идя к входной двери, обходит меня, замечаю на его губах слабую улыбку. Вот гаденыш. Даже сейчас не чувствую себя победителем.