Эффект рыжей бабочки

      Мгновение – раздался оглушительный взрыв, треснула плитка, и сердце в груди ухнуло куда-то вниз, ниже ребер, вместе с рассыпавшимся под кроватью полом.       Перед глазами молнией пронеслись воспоминания об Эвересте и его диретиссиме: снег там точно так же ускользал из-под ног, и сердце порой замирало от страха, когда лед трещал и приходил в движение, а воздуха не хватало на вдох.       Смерть тогда так же шагала со мной рука об руку.       Тяжелая больничная койка приземлилась на четыре ножки и даже каким-то чудом на них устояла. Хотя нет, не в чуде дело: я просто успела удержать на ней Дазая, не дала ему упасть и сохранила хрупкое равновесие в не самой стабильной системе «кровать-пассажиры».       — Женя?       Страх, мелькнувший в карих глазах, сменился смятением: Осаму не ожидал, что я помогу ему после всего, что между нами было. Впрочем, я тоже. Он отчаянно хотел знать почему я поступила так, а не иначе, но как-то было совсем не до него: над головой дыра, в ушах звон, слезы в глазах и мел на языке из-за кружащейся в воздухе пыли.       Второй взрыв прогремел также внезапно, как и первый – он избавил меня от объяснений: пол снова исчез, кровать дрогнула.       — Твою ж мать!       Недолго думая, я схватила не успевшего ничего понять Дазая за ворот пиджака и то ли под нахлынувшими гормонами, то ли под способностью швырнула его, словно котенка, к выходу, в уцелевшую часть процедурного кабинета, а потом сама покинула тонущий корабль.       Все делалось на голых инстинктах – я не сразу почувствовала, что неудачно приземлилась на сломанную ногу и содрала кожу с колен и ладоней. Но одно я могла сказать точно: у Чуи были по-настоящему потрясающие рефлексы и реакция. Ранки щипало, а в ноге ощущалась тупая, пульсирующая боль. Но насладиться ею в полной мере смогу чуть позже: сейчас на это просто не было времени. Грохот свалившейся на шестой этаж кровати перекрыл треск автоматных очередей и звон падающих на пол гильз.       И вот, я смотрела на желто-красные всполохи в облаке пыли широко распахнутыми глазами и не могла пошевелиться от охватившего меня оцепенения: пол на седьмом этаже должен был рухнуть одновременно с восьмым, прям как в одном из фильмов со Стэтхэмом, кажется, «Ограбление по-итальянски». Задержка в несколько секунд спасла нам жизнь, дав фору, которой чисто случайно сумела воспользоваться.       И только сейчас, в эту минуту, я поняла, что нас только что чуть не убили. Если бы мы упали вместе с кроватью – меня и Осаму ждала бы неминуемая смерть. Я бы не защитила от пуль ни себя, ни мальчишку, тихо стонущего от боли под боком. Печаль еще не стала частью меня. Пользоваться ей еще не то что дышать. Способность была на одной волне с Чуей, но не со мной. Пока не со мной.       Все смолкло. Звенящая тишина давила на уши – я словно разом оглохла. И лишь сердце в груди билось четко и громко, и тихо, зловеще так, смерть дышала могильным холодом в спину. Но это скорее чувствовалось, чем на самом деле слышалось: я не слышала, как рядом шумно дышал Дазай, его попытки откашляться, не слышала, как он звал меня, не слышала нарастающий рокот всеобъемлющей паники за дверью палаты, в коридоре. Наверное, я ничего из этого и не хотела слышать. Никто бы не захотел.       Нет ничего хуже, чем массовое сумасшествие.       Очнулась лишь тогда, когда Осаму положил руку на плечо и с усилием развернул меня лицом к себе. Когда наши взгляды встретились, в глазах подростка уже не просматривались смятение и испуг, лишь сосредоточенность и легкий штрих непонимания. Он хмурился, неприлично долго всматривался в мои глаза, словно искал в них что-то, а затем, сделав какой-то вывод, шёпотом прямо в ухо выдал:       — У тебя глаза разные.       Это гениальное заключение застигло меня врасплох. Словно чей-то кулак попал под дых и выбил весь воздух из легких. Вокруг творилось черт знает что: взрывались бомбы, наемники стреляли из автоматов, за дверью палаты носились перепуганные до смерти люди – а его в данную минуту волновали мои глаза. Мне даже сказать в ответ было нечего кроме тупого «Ну, и?».       — Раньше они были карими, — опять же, почти одними губами, спокойно пояснил Дазай: — а теперь твой левый глаз полностью голубой, а правый только наполовину карий. В прошлой жизни у тебя были голубые глаза, да?       — Это сейчас так важно? — прошипела я.       Пожалуй, ответ прозвучал излишне резко: напряжение нарастало – но оправданно грубо. В голове пролетала тысяча и одна мысль о том, как выбраться из захваченного здания и при этом не умереть, а Осаму со своими философскими размышлениями не вписывался в мои планы по выживанию.       Раздался повторный залп: наемники решили перестраховаться. Накахара приводил их в ужас, раз они побоялись сразу подойти к перевернувшейся кровати.       Смех смехом, а драгоценное время с каждым вдохом утекало сквозь пальцы. Нужно было шевелиться: каждая секунда на вес золота. Как только внизу поймут, что пули прошили пустоту, на меня откроется сезон охоты. Каюсь, что в какой-то день, отлеживая бока на койке, обрадовалась, что не попала в Накаджиму. Каждый день трястись за шкуру стоимостью в шестьдесят четыре миллиона долларов – такое себе приключение. В манге за мальчишкой особо-то, по сути, и не гонялись. Ему, можно сказать, повезло. Несколько попыток Акутагавы его поймать не в счет. Но вот в реальности пони не едят радугу и не какают бабочками, потому что Гильдия заказала Тигра явно не только Портовой мафии. Они – не единственная преступная группировка в Японии, явно не монополисты. Какая разница кто принесет Ацуши на блюдечке с голубой каемочкой? Награда в семь миллиардов йен – лакомый кусочек не только для Мори Огая, но и для других подобных организаций. И кто бы мог подумать, что на спине Накахары Чуи мишень не меньше?       — Да… то есть нет, — Осаму слегка стушевался под тяжелым взглядом, но руку, протянутую мной, принял без колебания, — погоди, — он не дал мне и слова вставить, — тебе разве неинтересно?       — Нет.       — Но почему?       Глаза такие большие, по-детски округлые, переливающиеся жидким янтарем, смотрели на меня прямо и открыто, излучали недоумение: «Мол, как это тебе не интересно, совсем-совсем не любопытно? В одно мгновение весь твой мир перевернулся, а тебе плевать?»       При других обстоятельствах я бы поступила иначе: растворилась бы в диалоге и его ребяческой непосредственности, пока он совсем не закрылся в своей раковине, но тысяча и одно «а почему, а зачем, а правда ли что, а если бы не, стрельба ещё к тому же поблизости...» переполнили чашу терпения, и я не выдержала. Крепко сжала ладонь Осаму в своей, резко потянула мальчишку на себя, и он в одно мгновение встал на ноги. Однако Дазай не успел полностью выпрямиться, потому-то я успела обхватить его затылок другой рукой так, чтобы тот не смог вырваться. Нос к носу. Осаму скривился от боли, видимо, я немного перестаралась: еще толком не чувствовала границ в силе – но хватку не ослабила. Поделом ему.       — Жить надоело?       — Да.       Вот так просто. Без театральных вздохов, поз и печальных улыбок. Карие глаза опустели – блеск померк, а живой огонек погас. Небрежно брошенная им под ноги правда неприятно обожгла что-то внутри, что-то, что давно спрятано и запечатано, что-то, что не хотелось тревожить. Но сейчас не время для откровений, не время нежничать.       — Слушай сюда, — сквозь зубы сказала я и вперилась в тусклые глаза подростка жестким взглядом, — второй раз повторять не буду.       Хватка усилилась – Дазай зашипел. Мой взгляд упал сначала вниз, на ремень чужих брюк, а потом подбородком кивнула в сторону раковины. У меня созрел план.       — Ты либо делаешь то, что я говорю, либо я привязываю тебя ремнем к батарее. Что-то мне подсказывает, что я здесь по большей части из-за тебя, так что... — сделала многозначительную паузу я, — уверен, тебе не понравится, что те ребята с тобой сделают, если найдут.       Губы Осаму сжались в тонкую линию, скулы напряглись. В глазах вспыхнула маленькая сверхновая: он явно не хотел умирать так, как нарисовало ему богатое воображение.       Безусловно, этот финт мне еще аукнется в самый неподходящий момент: Осаму отомстит. Но сейчас это последнее, что меня заботило. До этого момента ещё бы дожить.       — Если сможем добраться до кры- ... — начал Дазай, но я его прервала на полуслове, потому что догадалась о чем он.       — Соседняя восьмиэтажка?       Осаму кивнул и под шум начавшейся перестрелки (видимо, наши вступили в бой) открыл дверь наружу. В общем, цель видим – в себя верим.        Когда мы оказались в коридоре, Дазай помог мне подняться. Стоило по глупости опереться на сломанную ногу, как по ней прошла волна острой боли. Вот черт! Не нужно было на неё вставать. Дьявол! Я схватилась за плечо Осаму как за спасательный круг.       Мы двигались прямо по коридору. Дазай помогал мне идти. Шла с перемотанной полимерным иммобилизирующим бинтом ногой, без тапочек и в пижаме. Керамическая плитка холодила ступни. Вокруг творился хаос в чистом его проявлении: часть врачей пыталась эвакуировать вип-пациентов, которые могли ходить, через запасные выходы, другая – запрашивала инструкции у диспетчера и оставалась в палатах с больными, третья – безбожно паниковала. А там, где много гонимых страхом людей, особенно в ограниченном пространстве, никогда ничего хорошего не случается. Если начнётся стрельба... для многих – это будет последнее, что они увидят в своей жизни. И на фоне всеобщей суеты повторяющиеся из раза в раз рекомендации о точках эвакуации из динамиков системы оповещения были не к месту. Единственное, на что можно было надеяться, так это на то, что наёмники не станут стрелять во всех подряд: тут очень много гражданских лиц.       — Нет, ты определённо рехнулся, — наконец высказала свое мнение я спустя несколько минут молчания.       Мне не давала покоя абсурдность идеи Осаму. И как только Накахара соглашался на все его чокнутые планы? Какое должно быть доверие и взаимопонимание, чтобы довериться такому типу как Дазай?       — С чего ты...?       — Да потому что высота потолков в больнице в среднем три с половиной метра, Дазай. А в жилом доме в лучшем случае три, а в худшем – два и семь. Посчитай разницу, гений, — я облизала языком пересохшие губы, — по глазам вижу, что посчитал. Да и сам подумай: с моей ногой только по лестницам бегать и по крышам прыгать. Я ногу себе доломаю, а ты, со своей везучестью, все клешни себе переломаешь. Я – не Чуя.       В принципе, если бы я умела нормально пользоваться «смутной печалью» – его план имел бы право на существование. Но в том-то и дело, что я не умею.       — Так не пойдёт, окей, я понял, — Осаму выглядел недовольным, что я не согласилась на его сомнительную авантюру. Слишком в меня поверил? — Есть идея лучше?              Я промолчала.       — Бельепровод? — предложил он.       У меня бровь взлетела вверх от удивления. Фильмов голливудских насмотрелся что ли?              — Что за идиотский план по извращенному самоубийству?       — На минуточку, по двой...у са...ву, — отвернувшись от меня, обиженно пробубнил Дазай.       — Что? — я не расслышала его. — Какому убийству?       — По твоему, — коротко и лаконично огрызнулся Осаму.       Я успела только рот открыть, чтобы выразить своё возмущение, как он вдруг резко остановился, скинул с себя мою руку и бесцеремонно тормознул высокого мужчину в белом халате, везущего какого-то пожилого человека на медицинской каталке с инфузионной стойкой в противоположную от нашего направления сторону.       — Сенсей*, Иори-сан, не могли бы вы освободить каталку, пожалуйста? — Дазай вцепился в рукав врача цепко и, казалось бы, намертво.       Врач на мгновение растерялся: такого он не ожидал – а вот старик нет, и поэтому-то он послал нас на три весёлых буквы. И не один раз, и даже не два. В какой-то момент словила себя на мысли, что познакомить лицо этого великовозрастного урода с моей пяткой – очень хорошая идея. Пришлось пару раз посчитать до десяти, чтобы не сделать мимолетные мечты реальными.       — Сматывались бы вы, детишки, отсюда вместе с девчатами. Скоро тут будет очень жарко, — Исикава Тацудзо, так звали врача, если судить по бейджу.       Он указал на медсестёр с колясочниками.       — Нападающих слишком много – наши не справляются, — на этом Исикава замолк, еле отцепил от себя Осаму и собрался было уже оставить нас с чистой совестью позади, но вдруг остановился и поднял руки вверх.       Пистолет в лицо, пожалуй, любого заставит остановиться.       — Что ты, черт возьми, делаешь? — спрашиваю Дазая, который наставил на мужчин пистолет.       Мальчишка промолчал. По его лицу ничего нельзя было сказать. А вот по моему лицу все было предельно ясно: я просто охуевала с того, как все обернулось. Откуда у него, черт возьми, пистолет?       — Слушай, ты только успокойся, — начал идти на попятную Тасудзо. — Не дури, убери пистолет...       — Сопляк, что ты себе позволяешь?!       На самом деле парень с пушкой может позволить себе все что угодно, особенно, когда за его спиной стоит босс Портовой Мафии.       — Халат и каталку, — как-то скучающе потребовал Осаму, — немедленно.       Пистолет в руках ребёнка выглядел угрожающе и неуместно одновременно. Дети не должны держать в руках оружие. У детей не должно быть такого выражения лица: безжалостных глаз и жёсткой линии губ. Это неправильно. Даже несмотря на то, что ребёнок снял пистолет со взвода ради эффектного щелчка курка. За такое нужно сразу давать «Оскар». Браво. Просто браво.       Щелчок курка – киношный штамп. Но он произвёл должное впечатление, и этого, на удивление, оказалось достаточно.       — Тебе конец, и тебе конец, выродок, — выплюнул Иори-сан, глядя на меня.       Казалось, он был готов выцарапать мне глаза. А ему-то Чуя что успел сделать?!       — И Мори конец, всем вам конец, сукины дети!       Профессионализмом врача можно было только молча восхититься. Он очень быстро и ловко вытащил катетер из руки своего пациента. И это в столь стрессовой ситуации!       — Пока-пока, — помахал им на прощанье Дазай, — И вам хорошего дня, Иори-сан!       Приветливая улыбка стерлась с его лица, как только те двое скрылись из поля зрения.       — Ты просто...       — Я знаю, спасибо, — Осаму подмигнул мне, и положил на переносную койку пистолет.       Я закатила глаза. От скромности он точно не умрёт.       — Нас, кажется, предали, — произнёс Дазай, выкладывая из карманов плаща и пиджака на каталку телефон-раскладушку, перед этим что-то кому-то написав, бумажник, ключ-карту. Плащ тут же оказался в мусорном ведре. Пиджак и портупея там же. Затем Дазай вновь заговорил: — Люди в панике следуют за толпой, и, если бы мы ей поддались, нас бы легко поймали и убили. Им бы не пришлось гоняться по всей больнице за целью в случае неудачи.       Блеск. Сто из десяти. Джек-пот, дамы и господа.       — А где Мори?       — Он, так-то, — на губах Осаму промелькнула какая-то нервная ухмылка, — сейчас оперирует. У него какая-то инновационная и фантастически сложная операция на сердце под телевизионную съемку, — он похлопал по заднему карману тёмных джинс и добавил, — поэтому я стащил ключи от его тачки.       — О-у, — присвистнула я, наблюдая за тем, как Дазай распихивает мелочёвку по карманам брюк. Кажется, перестрелка в больнице рискует оказаться в утреннем выпуске новостей. Пистолет так и остался лежать на прежнем месте. — И зачем? Приключений захотелось?       Накинутый на мальчишеские плечи халат выглядел странно.       — Сейчас это неважно, — одернул меня Осаму, застегнув последние пуговицы халата. — Ложись.       Я смотрела на каталку, простынь в руках Дазая, на которой лежал жизнью обиженный старик, и колебалась. Он что, хочет провести мой лже-труп через зону боевых действий?       — Ну же!       — А камеры? — оттягиваю неизбежное.       — На этаже с випами их нет, — бросил Осаму. — Да ложись ты уже, овца упрямая!       — Чтоб тебя! — залезаю на каталку и ложусь.       Меня тут же накрывает с головой белая хлопчатобумажная ткань. От простыни пахло чем-то жирно-травянистым и затхлым. Так обычно пахнет в домах и квартирах стариков. Так пахнет приближающаяся смерть. Дазай чуть приоткрыл ступню и чуть-чуть поменял её положение.       Подголовник резко опустился — я тихо ойкнула от неожиданности.       — Заткнись!       Естественно, что огрызаться в ответ не стала. Чревато последствиями. Хоть и людям вокруг было пока что совсем не до нас. Самое главное сейчас — молчать, почти не дышать и не двигаться.       Каталка тронулась. Скрип колёс, мелькающий свет ламп, дыхание Дазая, стук собственного сердца. Стало как-то подозрительно тихо. Не в том плане, что все люди вдруг успокоились и замолчали, нет. Чего-то не хватало. Чего-то очень важного.       И тут меня осенило: больше не стреляли. Никто не стрелял. Осаму заметил это раньше меня?       — Замри, — еле слышно бросил Дазай, — и, чтобы ты ни услышал, не двигайся.       Что?       Каталка остановилась — Осаму исчез вместе с пистолетом, лежавшим справа от моей головы.       Кровь ушла с лица, руки похолодели. Зажмурилась, что есть сил. «Не двигаться, только не двигаться». Сложно сосредоточиться, когда уязвим, когда ничего не видишь, когда твоя жизнь висит на волоске. Сердце, непослушное сердце, то замирало, то отбивало слишком быструю серию ударов. Билось словно в истерике: нестабильно и нервно.       Запоздалым эхом до ушей донесся шум с лестничной площадки. Шаг, ещё шаг, лязг металла, ещё шаг.       Тик-так, тик-так. Кто собьётся – тот дурак. Тик-так, тик-так.       В реальности стрельба оглушает. Раз. Звон лопнувшего стекла. Два. Свет погас. Три. Меня засыпало осколками. Мне потребовалось неимоверное усилие, чтобы не издать ни звука и не шелохнуться. Четыре. Пронзительный женский крик: визгливый такой и совсем уж девчачий. Пять. Перезарядка, и ещё одна очередь. Наверное, в потолок для привлечения внимания. Простынь мешает оценивать обстановку. Практически не дышу. Кажется, что до сих пор в ушах лязг гильз и звон выстрелов.       — Всем лечь на пол и не двигаться! — рявкнул один из нападающих громким поставленным голосом. — Я сказал «лечь на пол», тупая ты курица!       Всхлипы, хлюпающие носы, плачь и просьбы не стрелять.       — А теперь, давайте сыграем в игру? — продолжал говорить мужчина, — Не хотите? — все молчали. — Да кого ебет? — хруст костей, и кто-то взвыл от боли. — Тот, кто первый скажет, где прячется маленький рыжий пацан, не получит пулю в лоб.       Тишина. Лишь всхлипы, и общая обречённость витала в воздухе.       Опустившееся на плечи тяжёлым грузом безмолвие смахнул выстрел.       Вот блядь!       Стреляли как будто из охотничьего ружья или дробовика. От тишины ничего не осталось. Я никогда не слышала, чтобы так кричали. Так надрывно, громко и отчаянно.       — Ну и? Кто следующий? Ты или ты? А может быть ты?       Я понимала слова через раз, но могла в красках представить, как от выстрела разлетается на куски голова, как ошметки мозгов застревают в волосах окружающих, как кровавые капли стекают с их лиц. Кровь и куски плоти везде: в волосах, во рту, на одежде, на полу. Воображение рисовало картины кровавой бойни. И недавно что-то подобное уже видела: большие детские глаза маленькой девочки с отблеском надежды на фоне её вылетающих из пулевого отверстия мозгов. И светлые волосы, перепачканные кровью, тоже видела.       — Эй, Като, что-то хуйня все это...       Все вдруг потяжелело от напряжения, стало трудно дышать от ярости и бессилия.       — Он же должен...       Казалось, что все задрожало от гнева. Таких жестоких ублюдков нужно давить, втаптывать в землю и не оставлять даже мокрого пятна. Злость давала сил. Не мир-дружба-жвачка. А злоба в чистом её проявлении, ненависть.       Ну же, Осаму, не подведи. Иначе все напрасно. Надеюсь, персонал и пациенты не сильно пострадают от вспышки неконтролируемой печали.       Раз, два, три... шесть. Три выстрела разорвали тишину. Толпу, словно по взмаху волшебной палочки, прорвало. Вынули чеку из гранаты и выбросили её куда-то в сторону за ненадобностью. Топот ног, всхлипы, толкотня и возня. Мне не нужно было видеть, чтобы это понять. Достаточно слышать.       — Воу-воу, расслабься, Рембо, — каталка вновь тронулась, — ну и эффектное же представление ты устроил.       Все накопившиеся напряжение разом лопнуло словно мыльный пузырь, как только чужие ладони коснулись плеч. Стало легче дышать.              — Спасибо, — искренняя благодарность этого ребенка лучшее, что можно от него услышать.       Дазай вызвал лифт.       — Всё для тебя, — сказала я.       Старалась не думать о том, что он только что, возможно, совершил свое первое убийство. Но у меня не получалось. Осаму держался молодцом. Но было в нем что-то такое, что заставляло беспокоиться. Что-то напускное, словом, пыль в глаза.       — Я сообщил Хироцу, что мы тут. По идее, от нас должны отвлечь внимание, но это не точно.       — Звучит не очень обнадеживающе, ты в курсе?       Осаму завёз каталку со мной в лифт. Мы поехали вниз без остановок. Когда вышли из лифта, я скинула с себя простынь.       — Эй, ты как?       Не то чтобы я умела поддерживать, но мне показалось, что ему это нужно. Чтобы ему показали, что есть кто-то кому не все равно.       — Я ничего не чувствую, — голос Дазая звучал бесцветно, — ничего. Ничего, понимаешь?! — он втянул ртом воздух. — Вынес каждому из них мозги, и я ничего не почувствовал. Ничего не йокнуло. Ни-че-го.       Я сжала его руку в своей и подняла на него глаза.       — Ты и не должен, Дазай, — ответила я, смотря прямо в блестящие от влаги глаза мальчишки. — У тебя хватило смелости спасти тех людей, много жизней. Это многого стоит.

********

      Автомобиль Мори, который Дазай задумал угнать ещё до всей этой заварушки, — старая-добрая чёрная BMW.       Комфортабельный салон, кожаные кресла, деревянные вставки и механическая коробка передач. Механическая! Кто садится за механику, когда водятся деньги, чтобы купить автомат?       — Осаму, — осторожно начала я, глядя на то, как он с энтузиазмом утопленника вставляет ключ в зажигание, — может, я за руль сяду, а?       Дазай посмотрел на меня так, словно я враг народа номер один.       — Ну тогда, — я решила на всякий случай пристегнуться, — выжми сцепление, держи тормоз, проверь нейтралку и только потом заводи.       — Я знаю, — шикнул на меня Осаму, — я читал!       — Ну молодец!       Дазай весело, заразительно так, рассмеялся. Потом плавно провернул ключ в замке зажигания, и двигатель машины ожил. А потом тронулся. Ну как тронулся, с жёстким рывком, чуть не заглохнув, тронулся. Если бы не пристегнулась заранее, то определённо ударилась бы чем-нибудь о приборную панель.       Двадцать километров в час — машина ревёт. Когда до Осаму доходит, что ему нужно переключиться, то он переводит передачу на ступень выше. Смотрит на коробку при переключении, не смотрит в зеркала. За него по сторонам смотрела я. Потому что мне отчаянно хотелось жить. Если мы сегодня вообще куда-нибудь, кроме морга, приедем, то мы просто максимально счастливые ублюдки, поцелованные в задницу матушкой вселенной.       При выезде с парковочного места мы зацепили несколько рядом стоящих машин. Сигнализации взвыли единой сиреной. Смотрите, смотрите, самоубийца за рулём, смотрите! Такого вы ещё не видели! Меня, преследуйте меня!       Я вцепилась руками в потолочную ручку и все никак не могла вспомнить настроил ли он что-нибудь под себя или нет. Насколько удобно ему нажимать на педали? Хорошо, что хоть пристегнулся.       Впереди пропускной пункт и шлагбаум. А там выезд с второстепенной дороги на главную.       — Ну нет, — вслух сказала я, во все глаза смотря на спидометр, — Дазай, нет!       — Вперё-ё-ё-д и только вперё-ё-ё-д!       И поддал газу.       У шлагбаума не было ни единого шанса на спасение. Он разлетелся в мелкую щепь.       Мы выехали на главную со скоростью под восемьдесят километров в час. Нас чуть не занесло на заднем приводе, но тормоз спас положение. Хоть тут этот несносный мальчишка прислушался ко мне. Все остальные участники движения сигналили нам и крутили у виска.       — Нормально же едем!       Нормально едем?! Это разве нормально когда машину болтает из стороны в сторону на высокой скорости? нормально входить в девяностоградусные повороты на передаче выше третьей?              Я так выразительно на него посмотрела, что он предпочёл отвернуться и продолжить смотреть на дорогу, а дернул плечом, таким образом сбрасывая с себя мой взгляд.       — Нет, так нет.       — Какой же ты все-таки ребёнок, Дазай.       — Да кто бы говорил.       Вот и поговорили. Но на самом деле напрягает не мелочная перебранка, а то, что нас почему-то никто не преследовал. С чего бы это?       Пока едем прямо по широкой дороге, где с каждой стороны по три полосы, все более менее хорошо. Едем себе по крайней правой со скоростью сто пятьдесят километров (ограничение в городе шестьдесят) и никому не мешаем. Ягодки начнутся тогда, когда дорога сузится, появятся светофоры и пешеходные переходы. Я ждала этого момента с содроганием. Был бы автомат – было бы не так страшно.       Мы свернули на плавный съезд с широкополоски. Там, где-то впереди, маячили знаки, предупреждающие о том, что скоро главной дороге наступит конец и что здесь разрешён поворот только направо. В Японии, на секундочку, правостороннее движение. И ещё один момент...       — Тормози! Тормози, мать твою, пешеход! Пешеход, Дазай!       С визгом тормозов и шин, с дымовыми спецэффектами, с моими руками на руле, под ругань, мы смогли спасти от неминуемой смерти двух девочек с маленькой собачкой на поводке.       У меня тряслись руки, и все ещё стоял визг шин в ушах. Девочки настолько сильно испугались, что они стояли посреди дороги и пялились на нас как на второе пришествие. Ну да, мы вылетели на середину перекрёстка, еле остановились.       Если говорить об уровне нашего везения, то перекрёсток нерегулируемый. И по всем переходам шли люди. Ну как шли. Теперь все глазеют на нас, орут. Мы перекрыли дорогу всем кому только можно было её перегородить.       — Упс.       У Дазая глаза ошалелые, руки тоже дрожат. Сердце, наверное, танцует танго со смертью. Понимает ли он что-нибудь сейчас только одному богу известно.       — «Упс» в жопу себе засунешь, поехали отсюда, а то нас тут прям на месте линчуют.       Мотор завёлся, протарахтел что-то там себе под нос и заглох. Та-а-а-к. Ещё раз – заглох. К нам приближались не очень довольные люди. Когда Осаму заглох в четвёртый раз, я не выдержала.       — Выметайся, — я расстегнула ремень и открыла дверь, — я поведу.       — Но...       — Я сказал, что сам поведу.       Дверь не закрыла, специально для Дазая оставила её приоткрытой.       — Так там малолетки за рулём!       Красноречивый и безмолвный средний палец, показанный всем недовольным, заставил всех на мгновение заткнуться. От моей наглости, конечно.       Села за руль, завела машину, и мы поехали. Нужно ли напоминать, что нога сломана левая? Сцепление в этой машине максимально не мягкое.       — Я это...       Какой же он все-таки ребенок. Жаль, что он так быстро повзрослеет.       — Нормально же все закончилось? — на ходу настраиваю сидение и зеркала.       — Да, но....       Я улыбнулась.       — Главное, что стартер не спалил, как я в первые, и никого не сбил.       Мы переглянулись, а потом громко рассмеялись. Смех, конечно, был истерическим, но он хорошо сбросил градус напряжения.       Осаму говорил куда ехать, и мы без приключений поехали дальше.       Ну, почти без.

********

      В конечном итоге, все закончилось благополучно. Если не брать в расчёт, что в какой-то миг поняла: тормоза не работают. Это случилось перед крутым поворотом налево, на парковку, где нужно было притормозить, чтобы плавно в него войти. Летела под восемьдесят километров в час, как дома. Рассчитала расстояние для начала торможения, нажала на тормоз, и ничерта. Я растерялась. В поворот вписаться сумела, но торможение двигателем не помогло, о ручнике вспомнила слишком поздно. Скорость все ещё была высокой, ручник подвел, и мы красиво, на глазах у прохожих, вписались боком в припаркованные у офиса автомобили. Подушки сработали как надо: не пощадили ни меня, ни Осаму.       — Приехали, — я навалилась на ещё не сдувшуюся подушку всем весом.       Я устала. Выгорела как спичка.       — Знаешь, — Дазай держался за ушибленный нос, — мы могли бы просто подняться на девятый этаж к Огаю.       — В смысле? — не поняла я юмора.       — Но так было бы совсем неинтересно, верно?