Эффект рыжей бабочки

      Как только мы вышли из машины, жара вновь обрушилась на нас. Солнце било в глаза, воздух дрожал над асфальтом, пахло солью, рыбой и ржавчиной – едко, липко и отвратительно до головокружительной тошноты.       Перед нами раскинулся шумный, пёстрый оптовый рынок морепродуктов. Скопление людей, ящиков со льдом и рыбой на любой вкус, пенопластовых контейнеров и грузчиков, переговаривающихся на различных языках, – это место сильно контрастировало с деловыми районами Йокогамы.       Глаза разбегались.       Жизнь здесь кипела: бурно шла торговля, звенел металл, скрипели телеги, кричали зазывалы, с разных сторон слышался плеск воды — всё эти звуки смешивались в непрерывную какофонию, на фоне которой даже шум двигателей грузовых фургонов звучал как тихое урчание котёнка на коленках у хозяина.       За время, проведённое в больнице, я успела отвыкнуть от такого количества людей, от суеты и шума: с головой увязла в затхлом болоте практически без шанса выбраться из тягучей больничной трясины. Весь мир двигался дальше, не замирая ни на мгновение, в отличие от меня. После стерильной тишины палаты, изоляции, всего было слишком: цвета, звуков и кричащих запахов. Непривычно, но знакомо. Желания вернуться в больницу, разумеется, у меня не возникло.       Асфальт был горячим. Я следовала за Коё, скрываясь от солнца в тенях палаток: ступни горели. Воздух обжигал кожу, пот стекал по вискам и спине, опостылевшая пижама липла к телу. С каждым новым шагом усталость сильнее давила на плечи, и продажа души дьяволу за холодный душ, бутылку минералки и чистую постель казалась мне чертовски заманчивой идеей.       Нога ныла, но эту боль легко удавалось перетерпеть: я не хрустальная, и на кисейную барышню никогда похожа не была. Чуя тоже не был, но его тело оказалось недостаточно выносливым, как мне бы хотелось. Над этим придётся плотно поработать.       Смотреть на прямую спину великолепной во всех отношениях Озаки было невыносимо. Я чувствовала себя нелепо из-за её королевской осанки, потрясающе сидящем на ней костюме и идеально собранных в нестрогий пучок рыжих волос. Даже рядом идущий Дазай не выглядел настолько удручающе, как я. Меня как будто из мусорного контейнера достали и заставили нести длинный шлейф платья монаршей особы, доверив в грязные руки холопа дорогую ткань её одежд.       Коё плыла в людском море с уверенностью фрегата императорского флота. Люди расступались перед ней, пропуская вперёд. Они на уровне инстинктов чувствовали в ритме её шагов внутреннюю силу. Мы шли за Озаки, как за проводником в преисподнюю: сквозь ряды, где рыбьи туши лежали на расколотом льду, а их мутные пустые глаза следили за каждым нашим шагом.       Чем дальше мы углублялись внутрь торговых рядов, тем сильнее запах йода, кислого пота и крови впивался в нос. В этом рынке чувствовалась какая-то первобытная, хищная энергия. Ножи для разделки туш без остановки отсекали головы, вспарывали рыбье брюхо и вычищали потроха. Под всей этой суетой таилось нечто такое, отчего у обычных людей в жилах застыла бы кровь. Я не удивилась бы, если на этом рынке разделывали людей с той же лёгкостью, с которой ежедневно счищали с рыб чешую и потрошили голубого тунца для ресторанов уровня Мишлен.       В какой-то момент я поймала на себе оценивающий взгляд мужчины среднего возраста, стоявшего у лавки с кальмарами. Он буквально раздевал меня глазами, прикидывая кому и за сколько он смог бы продать меня, как одного из лежащих перед ним головоногих моллюсков. Но стоило ему встретиться взглядом с Коё, которая периодически поглядывала на нас через плечо, проверяя, не отстали ли мы, он тут же отвернулся. Как будто понял, что ему не стоит зариться на то, что ему принадлежать никогда не сможет.       — Не тормози, — прошипел Дазай, схватив меня за локоть. — Отыскать тебя здесь будет проблематично, если потеряешься.       Я вырвала руку из хвата Осаму практически сразу. Его пальцы были на удивление холодными, словно жара не действовала на него. Мне пришлось перераспределить вес так, чтобы снизить нагрузку на повреждённую ногу, и ускорить шаг.       Когда мы поравнялись с Коё, она скользнула по нам ленивым взглядом, а потом с насмешкой спросила:       — Очаровательное местечко, не правда ли? — Её губы растянулись в улыбке, от которой у меня мурашки побежали по спине. — Особенно мне нравится раздел «живой товар». Всегда в наличии.       Я поёжилась, будто вновь ощутила на себе чужой плотоядный взгляд. Дазай скривился. Его лицо исказилось в гримасе искреннего отвращения. Мы переглянулись. Здесь не только разделывали людей. Их ещё и продавали. Живыми.       — Нашли что-то интересное? — спросила я, задавая направление неприятной беседе.       Лучше взять инициативу в свои руки, чем ждать, что подкинет тебе оппонент.       — Да, — просто ответила Озаки и на мгновение прикрыла глаза, смакуя свой простой ответ. — Два отличных экземпляра по цене ремонта моей любимой машины. Выгодная сделка, неправда ли?       Уголки моих губ дёрнулись, и улыбка получилась кривой и нервной. Возразить ей было нечего.       — Серьёзно? Вы и Чую посчитали «отличным экземпляром»? — спросил Дазай.       В его голосе я отчётливо слышала недоумение.       — Да и даром такого никто не возьмёт!       Я резко повернула голову, уставившись на него. Не он ли, часом ранее, заявлял на меня права с пеной у рта?       — Мне вот интересно: ты цену сбиваешь или от лота открещиваешься? — прошипела я. — А как же «моя ручная собачка», «он только мой», «жить без него не могу»? Быстро ты заднюю включил, как только дело обернулось реальным аукционом.       Осаму лишь слегка приподнял бровь, но вместо замешательства на его лице заиграла дурацкая ухмылка.       — Торговля – это искусство, Чуя, — сказал он. — Какой дурак будет платить за то, что и так сидит на твоей цепи?       Меня будто ударило током. Разряд был не сильным, но он попал в самое уязвимое место. Спину свело спазмом, плечи дёрнулись – еле заметно, но я ощутила, как напряглись мышцы и сухожилия. Меня словно вжало в тот самый стул в подвале Портовой мафии. В висках застучало – гул трансформатора уже звучал в ушах. Память с пугающей точностью воспроизвела этот звук. Вот-вот и по проводам хлынет ток, и я опять начну высчитывать напряжение, чтобы не сойти с ума.       Я закрыла глаза и медленно провела языком по пересохшим губам. Слова Дазая ощущались на вкус гидрокарбонатом натрия. Солено-щелочное послевкусие связало рот – хотелось сплюнуть.       — Поводок-то, может, и есть, — согласилась я. — Да только цепь я давно перегрызла. А ты всё торгуешься за ошейник, который тебе никогда не надеть.       Пальцы сами нашли тонкую линию на запястье – бледный след, оставшийся от ремней, что впивались в кожу после каждого удара тока. Осаму тогда держал в руках пульт, и не моргал. А его напарник разочарованно вздыхал, когда не слышал из моих уст отчаянных воплей и мольбы о пощаде.       И всё же Дазай понял. Сейчас, в этот миг, когда его взгляд на секунду зацепился за мой жест, за это движение пальцев.       — О-о, — протянул он, наклоняясь ближе. — Так ты ещё и с метафорами умеешь играть... Интересно.       Мы шли практически в ногу, несмотря на мою травму. Я была настолько на взводе, что перестала замечать боль. Где-то за спиной разбилась бутылка, кто-то громко выругался, истошно кричали птицы. Но в этот момент для меня существовал только Осаму, я и натянутая между нами невидимая нить бесконечного напряжения.       — А что ты предложишь вместо ошейника? — Его голос был насмешливым. — Ведь даже дикому зверю иногда нужен... дрессировщик.       Я не успела подумать – тело двинулось само. Один шаг вперёд, и пальцы вцепились в галстук. Плечи Дазая слегка напряглись – он этого не ожидал. Шёлк скользнул под ладонями, но я потянула его вниз, резко и уверенно, вынудив Осаму наклониться ко мне. Узел галстука затянулся туже. Наши лица оказались в считанных сантиметрах друг от друга – настолько, что я увидела, как зрачки его глаз резко расширились, как у зверя, учуявшего опасность.       — Дикому — возможно, — ответила я. Моя улыбка была больше похожа на оскал: зубы обнажились до клыков. — Но я-то знаю, кто ты.       Галстук сомкнулся на чужой шее ещё плотнее. Дыхание Осаму стало прерывистым. Я уже не сидела в том кресле, в подвале Портовой мафии, связанная и обездвиженная электричеством. И он уже не смотрел на меня с превосходством. Теперь мы стояли на одной линии. И если Осаму думал, что до сих пор имел надо мной какую-то власть… что ж, значит, он – идиот.       — Ты не хищник, — прошипела я, чувствуя его сбившийся пульс под пальцами. — Ты – фокусник, Дазай. И больше всего на свете ты боишься, что кто-то разгадает твои дешёвые трюки.       На мгновение он застыл, не отвечая. В уголках его глаз что-то промелькнуло. А потом он натянул на лицо знакомую маску и снова стал им – изворотливым, ядовито-обаятельным мерзавцем.       — Осторожнее, Чуя, — выдохнул Осаму, почти ласково: его голос стал ниже, интимнее, с хрипотцой. — Если продолжишь в том же духе, я начну думать, что тебе это нравится.       Он чуть склонил голову, насколько позволяла петля из галстука. И добавил с кривой усмешкой: — Ты же знаешь, как это бывает... Начинается со слов, а потом – вжух, и кто-то из нас на коленях.       Пауза.       — И я не уверен, что это буду я.       Отвращение вспыхнуло во мне мгновенно. Я разжала пальцы и отдёрнула руку, словно касалась не галстука, а разлагающейся на солнце плоти. Ткань выскользнула из пальцев, а я, не глядя на Дазая, брезгливо вытерла руки о пижаму – с видом, будто стирала с себя гниль. Меня внезапно накрыло острое, почти физическое отторжение – дело было не только в раздражении или неприятии. Мне не просто было некомфортно рядом с Осам. Я не хотела дышать с ним одним воздухом. Одно его присутствие отравляло пространство вокруг меня. И я сожалела, что от него просто так мне было не избавиться.       Осаму наконец выпрямился, но он уже не выглядел таким расслабленным и беззаботным. Улыбка осталась, но в ней не было прежней самоуверенности. Он хотел показать, что я не задела его. Но я видела, как в карих глазах мелькнуло то самое осознание, как у человека, который впервые понял, что игрушка, с которой он играет, может его укусить.       Вокруг нас грохотал мир: кто-то тащил ящики со льдом, торговцы переговаривались с клиентами сквозь общий гул толпы. Никому не было до нас дела, кроме Коё.       — Наконец-то вы закончили.       Мы оба вздрогнули.       Озаки стояла в нескольких шагах от нас. Она всё это время молча наблюдала за нами.       — Вам двоим ещё только предстоит понять, кто из вас на самом деле держит в своих руках цепь, — сказала она, медленно подходя ближе. — Но это дело времени.       Взгляд Коё задержался на мне чуть дольше, чем на Дазае.       — А пока, — продолжила она, — у нас есть маршрут и цель. Следуйте за мной.       С этими словами она развернулась и направилась в глубь торговых рядов. Я бросила на Осаму короткий взгляд. Он сделал тоже самое. Мы оба знали – шоу окончено. До следующего акта.       И я пошла за Озаки первой.       Один из пунктов размещения «Чёрных Ящериц» находился на окраине оптового рынка, недалеко от морского порта. База была замаскирована под распределительный центр морепродуктов для элитных ресторанов Йокогамы.       Внутри не пахло ни солью, ни тухлой рыбой, ни водорослями с поверхности: только хлоркой и каким-то специфическим антисептиком, запах которого я не смогла вспомнить. Здесь было светло и тихо.       Мужчины в чёрных костюмах кланялись Коё – на меня и Осаму они не обращали никакого внимания – и шли дальше по своим незаконным делам.       Озаки остановилась у одной из дверей и коротко кивнула бойцам на посту. Те отворили её без слов.       — Внутрь, — сдержанно велела она.       Мы подчинились.       Комната была скромной и чистой. Кухонный гарнитур располагался у противоположной от входа стены. Посередине стояли диван, два кресла и журнальный столик. На диване лежали две аккуратно сложенные стопки одежды и два чехла, наверное, в них скрывались костюмы. Обувь стояла рядом.       Коё не дала нам времени на раскачку:       — Чуя, — сказала она голосом нетерпящим возражений. — Приведи себя в порядок. Душ, одежда — всё, что нужно, здесь. А то твой внешний вид производит удручающее впечатление.       Я кивнула. О душе и чистой одежде я мечтала большую часть этого проклятого дня, поэтому уговаривать меня было не нужно. Подхватив одежду и обувь с пометкой «Накахара», я стремительно скрылась за дверью, ведущую в душевую, и тихо прикрыла её за собой.       Первым делом я умылась и сполоснула рот водой. Потом набрала в ладони воду и выпила всё без остатка. Пить хотелось неимоверно. И мне было откровенно плевать, что она не прошла тепловую обработку. В душе я стоял под ледяной водой, почти не чувствуя холода. Кожа горела под жалящими струями в тех местах, где она обгорела. Смыть с себя пыль, грязь и часть усталости обычным мылом и не намочить полимерный бинт – неописуемое удовольствие.       На удивление Чуе, то есть мне, не шёл чёрный классический костюм, несмотря на отличную посадку. Он требовал строгости, а моя душа и внешность желали небрежности и правильной стилизации скучной чёрной гаммы. Я умела завязывать галстуки, но коробка с ним осталась нетронутой. Мне кажется, что на них у меня открылась внезапная аллергия.       Когда вышла из душа с влажными волосами, которые высохнут в считанные полчаса, в белой рубашке с накинутым поверх плеч пиджаком, Дазай прошмыгнул в душ следом.       Я сложила чехол с галстуком на диван, а сама села в кресло и посмотрела на журнальный столик, не веря своим глазам.       — Серьёзно? — спросила я на японском, потому что, как бы я не сопротивлялась, язык всё равно нужно было практиковать.       Я посмотрела сначала на пачку сигарет и зажигалку, затем на пепельницу и белоснежные листы бумаги, простые карандаши и ручки. Коё любезно положила их так, чтобы мне не пришлось далеко за ними тянуться. Она смогла предугадать, куда я сяду. Потрясающая у неё интуиция! Затем я посмотрела и на саму Озаки.       — Серьёзнее некуда, мальчик, — ответила мне Коё, улыбнувшись.       На этом «мальчик» я скривилась, словно на язык попался кусок плесневелого хлеба. Я еле удержалась, чтобы не сплюнуть гниль на пол. Если Дазай открыто выражал своё отношение ко мне, а Мори не скрывал, что на меня у него далеко идущие планы, то Озаки совершенно иная. Она слишком сладка, всего в ней «слишком»: доброты, участия, понимания. Ёе образ – услада для утомлённого пытками ребёнка, глоток свежего воздуха. И сейчас внимание этой неоспоримо очаровательной девушки было сосредоточено на мне. И это внимание опутывало шею шёлковой удавкой. Она смотрела на меня так, как обычно смотрят на маленьких детей, которые оступились и им нужно помочь сделать первый шаг, помочь сделать правильный выбор.       А я в ответ смотрела на неё так, как смотрят на соперника, с вызовом. Потому что правильный выбор: для каждого он свой.       Озаки красива, как экзотическая яркая бабочка: изящный силуэт, плавные изгибы и тонкие девичьи запястья, ласковый голос. Но прямая спина и решительный взгляд выдавал в ней твёрдость духа и сталь непростого характера.       Эта хрупкая на вид девушка закалена кровью и перемолота мафией. И быть ей выброшенной на обочину жизни, если бы не Мори Огай. Поэтому мои опасения насчёт доброты госпожи Озаки всё ещё небеспочвенны. Нужно быть осторожнее, иначе – конец. А опасаться было чего. Например, сейчас, эта невозмутимая молодая женщина была решительно настроена отучить меня курить таким вот классическим способом: заставить обкуриться до тошноты и рвоты.       Я согласна, что курение – зло. И сама настроена в ближайшее время бросить. Но не так, как предлагала Коё, словно я для неё непутевая дочь. Тьфу, сын! Неважно!       И даже если на секундочку предположить, что она правда пытается заботиться обо мне по доброте душевной, а не по приказу... Неужели неясно, что с самого начала у нас не случилось друг с другом взаимной симпатии? Мне казалось, что всем вокруг понятен итог наших отношений: у них нет счастливого конца.       Мафия только для обездоленных сирот и побитых жизнью псин – семья и единственное пристанище. Но не для меня. Вся моя семья в России, а если точнее – где-то в параллельной вселенной. И чтобы вернуться домой придётся пройти долгий, полный опасности путь, буквально пройти все круги ада. Если это вообще возможно – вернуться домой. Было всего два возможных варианта. Одна спасительная иголочка в стоге сена – неуловимая книга и таинственный мальчик-тигр, а вторая – неизвестный эспер. Ни то, ни другое, скажу честно, меня не воодушевляло.       И пока я размышляла о жизни и об Озаки, Коё, тем временем, уже успела разлить по коньячным бокалам крепкий алкоголь. В одном из трёх снифтеров коньяк оказался налит практически до самого края. Я не ясновидящая, но сразу сообразила, кому он достанется. Явно ни мне, ни Дазаю.       Осаму вышел из душа минут через пятнадцать после того, как я выкурила первую сигарету из пачки. Табак был крепким и едким. Крепче, чем сигареты Огая. Курение не приносило вообще никакого удовольствия.       — Да сядь уже. — Я не выдержала, потому что Дазай встал у меня за спиной, почти над душой.       Меня это нервировало.       Разговорный японский шёл у меня всё же лучше, чем специфическое письмо. N4 против N5.       — Тебя забыл спросить, что мне делать, а что – нет.       — А стоило, сошёл бы за умного, — бросила в ответ я и тут же пожалела об этом.       Мне всё ещё трудно вовремя остановиться, когда рядом отирался Дазай. Он одним своим видом подливал бензин в костёр моей неистовой ярости. Бороться с этим я ещё не научилась.       Осаму открыл было рот, но Коё на корню пресекла разгорающуюся между мной и Дазаем новую перепалку, вручив бокал сначала ему, потом мне. Я поколебалась, но напиток всё же приняла.       — Советую вам направить свою энергию в более полезное русло, юноши, — начала Озаки.       По неторопливому темпу речи, поняла, что старалась она для меня.       — Напишите эссе объёмом не меньше четырёх страниц. На тему... «Как я провёл этот замечательный солнечный день». Дазай – на китайском, а ты, Чуя, на японском. Отличная тренировка для мозга. Ведь, по всей видимости, ни с кем из вас серым веществом природа не поделилась.       — Озаки-сан, вы слишком жестоки. Заставлять меня писать эссе на китайском... Это же почти как пытать!       — Четыре страницы, — возмутилась я одновременно с Осаму. — Как вам вообще пришло такое в голову?       Мне вот только этого не хватало для полного счастья: эссе на чёртову кучу страниц. Ей что, нечем заняться? В форме отчёта мне хватит и страницы, чтобы лаконично описать всё, что случилось за последние несколько часов.       — Хоть где-то вы достигли взаимопонимания, — произнесла Коё, отпивая из своего бокала алкоголь.       Ирония в её голосе обожгла не хуже пощёчины.       — Озаки-сан!       — Да в смысле?!       Она тут же добавила, добив нас:       — Бумага и ручки на столе. Можете пользоваться всем, что сможете найти в этой комнате. Если хватит сообразительности, конечно.       Мы с Дазаем никогда не достигнем взаимопонимания. Скоординироваться в минуту опасности? Возможно. Обмениваться саркастичными замечаниями и сбрасывать напряжение? Безусловно. Но это был максимум, на что можно было рассчитывать.       Я правда пыталась понять, что могло заставить ребёнка ненавидеть другого ребёнка до такой степени, чтобы решиться запытать неприятеля досмерти. И каждый раз, когда сила трения, сухой воздух и статическое электричество играли против меня, когда после проклятого удара током пальцы сжимали до хруста то ручку от двери, то ручку от кружки.... Когда не можешь включить свет без предварительной психологической подготовки или разжать ладонь, в которой от стакана уже осталась только кровавая стеклянная крошка.... Горечь поднималась изнутри и смешивалась с остывшей яростью, неутихающая ни на мгновение. Она тлела в сердце и гулко отзывалась в мышечной памяти, в следах боли на коже. В гробу я всех их видела. Я не Иисус, чтобы всех прощать.       На волне неприятных воспоминания я поставила бокал на стол, так и не отпив из него ни глотка, и встала. Взяла со стола зажигалку и сигареты, идиотские листы бумаги и простой остро наточенный карандаш, который очень хотелось воткнуть кому-нибудь в глаз по самый ластик, а также схватила на вид самую удобную книгу с полки шкафа. Я приметила вытяжку и с невозмутимым видом расположилась у нее с максимально возможным комфортом. Вытяжку я незамедлительно включила.       — Что ты делаешь? — спросила Коё, с любопытством наблюдая за мной.       — Спасаю вас от сигаретного дыма. Иначе мы тут минут через двадцать умрем от удушья, — мрачно заметила я на смеси японского и английского. — Мне без разницы где писать. На кресле или сидя на кухонной столешнице, у вытяжки.       — Хорошо, — хмыкнула она, но больше ничего не сказала.       Я села боком, скрестив ноги, и, прикурив новую сигарету, взялась за дурацкое задание. Карандаш скрипел по бумаге, воздух был сухим, вытяжка жужжала ровно – почти успокаивающе. Дазай только поначалу поясничал, но вскоре перестал и тоже начал сосредоточенно выводить китайские иероглифы. В комнате повисла редкая, хрупкая тишина.       И когда я уже почти закончила, по ощущениям мне оставалось написать ещё один или два абзаца, дверь в комнату распахнулась, и внутрь вошёл Мори Огай. Его сопровождали Рюро Хироцу и неизвестный мне мужчина с европейской внешностью, одетый так, словно на улице сейчас поздняя осень, а не летний удушающий зной.              — Какой замечательный вечер, не правда ли? — начал Мори, улыбаясь фирменной улыбкой человека, который заранее знает все возможные ответы собеседников.       Вечер перестал быть томным.