Эффект рыжей бабочки

      Пока госпожа Озаки парковалась, я в спешке докуривала сигарету. Её, без всякого сомнения, отобрали бы заботливые женские руки. И я, как истинное потрёпанное жизнью хулиганьё — в больничной пижаме, с босыми ногами, взъерошенными рыжими кудрями и с сигаретой в зубах — не могла позволить этому случиться. Не то чтобы я боялась праведного гнева Коё, но лишний раз трепать себе нервы не хотела: мне и так упрёков и претензий хватит на сто лет вперёд. Тот, кто сидел за рулём последним, тот и отхватит всего и сразу: и за больницу, и за угон, и за битые машины. Всё будет роздано по делу, но блядь...       Мой нынешний темперамент не готов пропускать через себя ни здравую критику, ни оправданные (и не очень) наезды. И чем дольше я пребывала в теле Чуи, тем сильнее ощущала безвыходность своего положения.       С каждым днём граница между мной и Чуей становилась всё тоньше. Его привычки, его жесты, его отвратительный характер — всё это впитывалось в меня с такой скоростью, с которой кислород через лёгкие поступает в кровь. Это было похоже на то, как будто кто-то медленно, шаг за шагом, стирал мою личность, оставляя вместо неё лишь бледную копию. Но самое страшное было то, что я даже не могла понять, где заканчиваюсь я и начинается он. И это бесило. Меня раздражало абсолютно всё: подвижное лицо, горячий нрав, тембр не до конца сформированного голоса, зажатость поз.       Руки.       Я не имела привычки их прятать, но Чуя — имел. И теперь я, как и он, всё время ищу, куда их спрятать: за спину, в карманы или ещё куда-нибудь. Лишь бы не болтались без дела. Мне никогда не приходилось думать о том, куда деть свои руки. Они просто были частью меня, как дыхание или сердцебиение. Но теперь они стали чужими. Каждый раз, когда я ловила себя на том, что прячу их, мне хотелось кричать. Кричать от бессилия, от злости, от страха. Потому что это была не я. Это был он. Мне не нужно было защищаться от всего мира и защищать его от себя. И я не знала, как остановить это.       И способность Накахары в поиске психологического баланса помогать совсем не спешила.       Первое время «Печаль» практически не реагировала на мои эмоциональные качели — взять тот же подвал, к примеру. Сейчас же всё было совершенно иначе. Если злилась, и при этом лицо каким-то чудесным образом не выразило всё, что я думаю по тому или иному поводу, то способность без всякого стеснения показывала всем роскошь пятидесяти оттенков моего негодования. Вот правда, лучше и придумать сложно: полтора метра активной и пассивной агрессии, приправленной огромной разрушительной силой. Считаю, что это слишком много для одного человека. Готова делиться: я не жадная!       И совершенно неудивительно, что однажды поймала себя на мысли, что не могу расслабиться. Сила давила, ответственность и постоянный страх сводили с ума. Вечное напряжение шло со мной рука об руку. Оно галантно придерживало меня под локоть и не давало мне ни единого шанса выскользнуть из западни властных рук. Оно вело меня, словно джентльмен, вперёд, через жёсткий терн, к нервному срыву.       И вот краем глаза я следила за ещё одним нарушителем моего душевного равновесия — за наставницей. Или будет правильнее называть её надзирательницей?       Впрочем, сейчас это неважно.       Озаки надвигалась на нас — меня и Дазая — словно свинцом налитые дождевые тучи: величественно, без спешки, но с претензией на ярость небесную. Её шаги, чёткие и размеренные, казалось, заглушали городской шум. Где-то вдалеке гудели машины, сигналя друг другу, а ветер гнал по асфальту пустую жестяную банку из-под колы (непонятно откуда тут взявшуюся), которая звонко цокала об асфальт. А вой сирены скорой помощи лишь подчеркнул тяжесть наступившей тишины. Но всё это меркло перед ней — женщиной, предвещавшей грозу. Я смотрела на Коё и чувствовала безысходность. С ней мне почему-то было тяжелее всех: ничего плохого она мне сделать не успела, но всегда есть не дающее спокойно жить «но». Ещё не успела или ещё не сделала.       Я вздохнула: отвратительный день не торопился заканчиваться. Он был в самом разгаре. Полуденное солнце сжигало всё, чего касались его пламенные лучи. Жара подпекала кожу. В какой-то момент мне подумалось, что ещё немного — и под костями черепа вскипят мозги.       Хотелось верить, что Осаму с его тёмными волосами и чёрными брюками в сто раз хуже, чем мне. Однако у Дазая было одно важное преимущество. На его ногах красовались пускай и потрёпанные, но ботинки. На моих же ступнях толстым слоем лежала только уличная грязь и бетонная пыль, и... всё.       Считаю, что отсутствие обуви полностью оправдывало моё нежелание покидать насиженный капот. Асфальт под солнцем постепенно превращался в бетонно-битумную жаровню.       И как на зло, сигарету я уже практически выкурила, и по-хорошему надо бы потушить её и выбросить в мусорное ведро, но для этого нужно встать. Но если встану, то обратно уже не сяду. Машина — чёрная, и на ней уже можно было спокойно жарить дерзких молоденьких мальчиков вместо яичницы-глазуньи. Если встану, то снова сесть на неё у меня уже не получится.       Скотство.       В итоге я потушила сигарету о влажные от слюны пальцы, чувствуя, как её кончик обжёг кожу. Дым, едкий и горький, ещё несколько секунд вился вокруг, прежде чем раствориться в раскалённом воздухе.       В жопу всех: манеры и чьи-либо тонкие струны душевной организации. Фильтр, смятый и почерневший, остался в руке и составил компанию ключам от BMW Огая.       — Интересное представление вы тут устроили, мальчики, — оглядев нас с ног до головы, поделилась своими впечатлениями Коё.       Говорила она на чистом английском. Это придавало её словам больший вес. Я чувствовала в девушке угрозу. Английский — исключение из правил при чрезвычайных ситуациях. Да и по-честному, на японском при таких обстоятельствах со мной мало толку говорить. Даже Дазай, сидевший рядом, весь подобрался. Хитрый жук тоже чувствовал опасность.       На самом деле Осаму знал английский не так хорошо, как я думала. Он не всегда понимал беглую английскую речь. А когда контекст проскальзывал мимо его ушей, он надолго замолкал. Мне иногда казалось, что я слышала, как скрипел от натуги его гениальный мозг.       Осаму тщательно готовился к нашим встречам. Искал идиомы и шутки, заучивал фразы. И напрягался, когда ожидания не совпадали с реальностью.       Удивительная целеустремлённость, если так подумать. Чем же Чуя его так зацепил, чтобы заставить Дазая прыгать выше своей головы? Не поверю, что единожды сломанная кисть способна сподвигнуть на такое.       — И вижу, вы тут решили ещё и в гонщиков сыграть, — сделала вывод Озаки, когда в полной мере оценила масштаб устроенного мной погрома. — Что, угнать машину Мори-доно было недостаточно? Поэтому вы решили разбить и мою машину тоже? Дазай-кун?       Я еле подавила нервный смешок: это же надо было так удачно не успеть вписаться в поворот. Интересно, а вторая машина, в которую влетела машина Мори, принадлежит Хироцу?       — Либо так, либо никак, — ответил Дазай, разводя руками с театральным вздохом. — Хотя, если честно, я ожидал большего. Всё-таки Чуя — наш маленький гений, способный сотворить из фруктов целую солнечную систему. Но, видимо, руль — это уже слишком сложно для него.       — Кто там не создан для чего?       Мой голос прозвучал спокойно, но с лёгким намёком на угрозу. Боже, дай терпения, потому что эта чёртова жара совсем не помогает мне держать себя в руках.       Я прищурилась, глядя на Дазая, и добавила:       — Повтори, если не боишься последствий…       — Чуя.       Интонация, с которой Озаки произнесла теперь уже моё имя, заставила меня замолчать, поэтому недосказанная фраза «кусок говна» так и не слетела с губ, и я не опустилась до открытой грубости, но буду честной — мне очень хотелось это сделать. Коё подошла к своей машине. Она внимательно осматривала повреждения. Передний бампер «Порше» был смят, как бумажный стаканчик. Левое крыло неестественно выгнулось, обнажая рваные края металла. Боковое зеркало висело на проводах, а осколки разбитой фары усеяли асфальт стеклянной крошкой. Из-под радиатора сочилась какая-то жидкость — возможно, треснул бочок омывателя.       Дорого, но не смертельно. Смирилась с тем, что придётся работать за еду и на компенсацию материального ущерба.       — Ты был за рулём? — спросила меня Коё, одарив меня нечитаемым взглядом.       Я лишь молча показала ключи от BMW, которые всё это время висели у меня на указательном пальце правой руки. Не стала отпираться: она могла нас видеть на том развороте.       — Тормоз...       — Это не тормоза отказали, а ваша компетентность — вот что отказало!       Коё говорила ровным голосом, но в нём читалась сталь. Она злилась, и я злилась вместе с ней. В мои планы не входило оправдываться, но осадили меня именно за это — за жалкое «это не я виновата, это всё лапки!». Я не этого хотела. Просто неудачно подобрала слова. И от этого стало ещё противнее — и за себя, и за ситуацию в целом.       — Овца, отделённая от стада, становится лёгкой добычей, — Коё смерила нас ледяным взглядом. — Разделил. Загнал. Уничтожил. Простая истина. О чём вы только думали?       Она выдержала паузу, а затем сама, через мгновение, ответила на свой же вопрос:       — Хотя нет, можете не отвечать. Судя по всему, думать вы вообще не пытались.       Осаму вальяжно переложил одну ногу на другую и сказал:       — Озаки-сан, при всём уважении…       Коё посмотрела на него, чуть склонив голову. Её голос стал мягким, но в этой мягкости ощущалось что-то опасное:       — Дазай-кун, ты правда хочешь закончить эту фразу?       — Конечно! Не каждый же день можно так эффектно облажаться, да, Чуя?       «Проебаться», — мысленно поправила я Осаму. Но вместо того, чтобы бросаться в открытую конфронтацию, я активировала способность. Увеличила массу бычка, задала ему направление: прямиком умнику в плечо. Хотелось в лоб, но, увы, для этого надо было встать с машины.       — Ауч! — воскликнул Дазай, морщась от боли. — Ты как всегда тонко выражаешь свои чувства.       — А ты, как всегда, несёшь бред, — бросила я в ответ, с сожалением наблюдая за тем, как он сумел найти баланс и удержаться на капоте. — Если бы твой мозг был хоть наполовину так же активен, как твой язык, ты бы уже решил все проблемы мира. Но, увы, мы имеем то, что имеем.       Надо было сильнее: обнуление обнулением, а законы физики ещё никто не отменял.       — Давай оставим истерики для другой аудитории, а, Чуя?       Это для Огая, что ль?!       — Блядь. — «Он безнадёжен», — подумала я и добавила: — Ради всего святого, просто закрой свой поганый рот. Вот, просто возьми и закрой. Хотя бы на пять минут!       — Довольно, — сказала Коё.       Она явно больше не желала слушать ни меня, ни Осаму. Озаки подошла ко мне и протянула руку.       — Ключи.       Я молча отдала их ей.       — Я бесконечно разочарована, — начала она, но Дазай, как всегда, нашёл способ вставить свои пять копеек.       — Озаки-сан, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — вы же знаете, что Чуя — живой пример того, как можно превратить любой план в нечто... незабываемое. Сегодня он просто решил напомнить нам, что даже в хаосе есть своё очарование.       — Дазай-кун, — холодно ответила Коё, — если ты не замолчишь, я лично позабочусь о том, чтобы твоя следующая импровизация стала последней.       Осаму усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного легкомыслия, только тень осторожности. Он знал, когда стоит остановиться. Озаки Коё умела быть грозной, несмотря на свой возраст.       Наставница медленно перевела взгляд с ключей в своей руке на меня. Величественная, как античная статуя, она не торопилась с продолжением нотации, намеренно растягивая момент, позволяя повисшей между нами тишине давить на чувство вины и совесть.       — Вы оба повели себя безрассудно, — начала свою речь Озаки, бросая то на меня, то на Осаму красноречивые взгляды, — и теперь мне придётся разгребать последствия вашей глупости.       Я сжала кулаки, чувствуя, как кончается терпение. С одной стороны, я понимала Коё, но с другой — выслушивать всё это было невыносимо. Мой взгляд упал на Дазая, который сидел рядом, сохраняя своё обычное пофигистическое выражение лица и болтая ногами, как пятилетка. Он, казалось, наслаждался этим спектаклем, и этот его безразлично-самодовольный вид только подливал масло в разгорающееся пламя моего гнева. Ещё немного — и я вспыхну как сверхновая звезда в далёкой-далёкой галактике, но так, что вся солнечная система содрогнётся.       Тем временем Озаки не собиралась останавливаться на достигнутом. Она продолжила отчитывать нас. Голос Коё звучал холодно и резко, как лезвие её катаны. Каждое произнесённое слово било по нервам, и я чувствовала, как из моего нутра пытается выбраться что-то поистине ужасное.       — Вы, как малые дети, которые играют с огнём, не понимая, что он может сжечь не только вас, но и всех, кто вас окружает. Мне интересно, сколько ещё ошибок вы готовы совершить, прежде чем поймёте, что это не игра?       Воздух вокруг меня поплыл, как над раскалённым асфальтом. Мелкие камешки на дороге завибрировали — способность реагировала на мой гнев, даже когда я пыталась её сдержать.       Коё медленно обвела нас взглядом, сжимая пальцами ключи от машины так, что будь они живыми — застонали бы от боли. Но её лицо при этом осталось таким же безупречно спокойным, лишь глаза стали темнее от переполнявших её чувств.       — Вы оба... — начала она, но Осаму поднял руку с преувеличенной серьёзностью школьника, привлекая к себе внимание.       — Да, Дазай-кун?       — О! Я знаю правильный ответ на ваш вопрос, Озаки-сан! Ровно столько, сколько понадобится, чтобы наконец-то умереть?       Я резко развернулась к нему:       — Если тебе так неймётся сдохнуть. — Ядовитая ухмылка исказила мои губы. — Будь добр, не втягивай в это других. Нажрись лучше аспирина с таблетками для повышения давления. Отличный коктейль — Мори-сан бы одобрил. Отвечаю.       На мгновение во взгляде Осаму вспыхнуло нечто иное — ни насмешка, ни привычная игра. Что-то хищное, смертельно опасное. Между нами повисла тишина: плотная и вязкая, как мазут, разлившийся посреди океана. Потом, нарочито медленно, уголки его губ дрогнули. Улыбка растянулась по лицу, но она не коснулась глаз.       Коё не шевелилась, но я чувствовала, как её взгляд прожигал меня насквозь.       — О-х... — Дазай посмотрел на меня так, будто увидел впервые. Его глаза — два чёрных бездонных омута — впились в меня с непривычной для него серьёзностью: — Какая забота, Чуя-кун. Может, ты даже дозировку для меня рассчитал?       Его голос был мягким, почти нежным, как китайский шёлк. Им легко можно было обмануться, если забыться и упустить момент, что из этого же шёлка искусно плетутся смертельные петли, незаметно затягивающиеся вокруг твоего горла.       Он встал с капота, выпрямляясь. Его тень вытянулась и растеклась по асфальту размытыми чернилами, будто тьма сама потекла за ним следом.       — Хотя знаешь... — Осаму лениво потянулся и зевнул, словно происходящее его забавляло. — Такие рецепты лучше обсуждать без свидетелей.       Я неуместно расхохоталась, но ничего не могла с собой поделать.       — Без свидетелей так без свидетелей. Хочешь — я тебе ещё верёвку подержу? Или узел помогу завязать?       Я смотрела в глаза Дазаю: прямо, дерзко, вызывающе. Уж с верёвками я обращаться умела как никто другой. И мысль, что я могла бы помочь ему вздёрнуться, почему-то меня совершенно не испугала. Должна была, но она не вызвала никакого внутреннего сопротивления или протеста. Мне хотелось много чего ещё сказать, но, к сожалению, всё, что я могла себе позволить — это кривую усмешку, больше похожую на оскал. Потому что даже до меня дошло, что ещё немного — и я пересеку все возможные красные линии.       Вдруг мир вокруг резко качнулся: что-то ледяное схватило меня за ухо — и резко потянуло вверх.       — Чёрт!       Перед глазами возникло лицо фантома, «Золотого демона» Коё: гладкое, безупречное, пугающе близкое. От морозного дыхания чужой способности по коже поползли мурашки. Контраст температур был огромным: на улице стояла невыносимая жара.       — Думаешь, это смешно, Накахара? — тихо спросила Озаки, не сдвинувшись со своего места ни на миллиметр. — Думаешь, смерть — это шутка, над которой можно смеяться?       Вместо ответа я зашипела от боли, вскипая от бессильной ярости: у меня не получалось высвободить своё ухо из цепкого захвата «Золотого демона». Чем больше я сопротивлялась, тем сильнее он тянул меня за него вверх. В теории я бы могла оказать сопротивление, но это перешло бы в самую настоящую драку. Поэтому пришлось извернуться, чтобы босыми ногами не коснуться ни раскалённого металла машины, ни асфальта. Препирание не стоило того, чтобы получить вдобавок ко всему ещё и ожоги обеих ступней.       Осаму, почувствовав безнаказанность, подошёл к Коё. Ему надоело стоять в стороне, и он хотел вдоволь полюбоваться на меня в таком унизительном положении. Лицо Дазая было безмятежным, почти насмешливым. Мне хотелось размазать его по асфальту: он явно собирался вставить очередную колкость — но кое в чём этот мудак ошибся. Ему не стоило подходить к Озаки настолько близко. Мгновение, и Коё схватила его за ухо одним точным движением руки. Она поймала его в тиски своих изящных пальцев, как нахального нашкодившего кота за шкирку.       — Ай! — коротко вскрикнул Дазай от неожиданности. — Меня-то за что?       — Мальчик мой, — ласково произнесла Коё. — Если так жаждешь смерти — тебе стоит лишь попросить меня об этом. И я без колебаний вскрою тебе глотку. Но если посмеешь втянуть в свои игры кого-то ещё... — Озаки посмотрела на меня, и её пальцы чуть сильнее сжали ухо Осаму, отчего тот судорожно вздохнул. — Тогда я лично вырву тебе язык и заставлю его проглотить. Ты меня понял?       Дазай с самым серьёзным видом кивнул — сначала один раз, потом второй, а затем третий, как будто был воспитанником детского сада, которого застукали за особенно постыдной шалостью. Хватка Коё была железной.       — Великолепно, — сухо сказала Озаки и, наконец, разжала пальцы.       Осаму отступил на шаг, потирая ухо с видом оскорблённой невинности, а я, воспользовавшись благосклонностью хозяйки фантома, без проблем вырвалась из цепких ледяных лап её способности. Ухо горело, но оно хотя бы снова принадлежало мне — и больше никому.       — В машину, оба, — приказала Коё голосом, не допускающим возражений. — Сейчас же.       Ни я, ни Дазай не осмелились перечить. Мы забрались в машину молча. Потому что злить хозяйку «Золотого демона» значило бросить вызов собственной судьбе. И это был бы самый глупый поступок в нашей жизни — какой бы короткой она в итоге ни оказалась.