Зависимость.

- Привет, Микки… Меховой бочонок, который только после посещения парикмахера становился похож на собаку, радостно залаял. Шпиц восторженно подпрыгивал на одном месте и всё норовил поставить чумазые лапы на Катины коленки. Девушка ловко увиливала от собачонки, и со стороны казалось, будто бы эти двое затеяли догонялки. Маленький пушистый комочек всё продолжал тявкать, пока, наконец, не добился своего. На белых джинсах теперь красовались два грязных, мокрых следа от собачьих лап. - Ну вот… Молодец. Спасибо тебе большое! Нет, она вовсе не злилась и даже не думала отчитывать четвероногого питомца. С секунду помедлив, она просто опустилась на корточки, вмиг принимая Микки в свои объятия. Пальцы утонули в лохматой шкурке, и в то же мгновение по телу расползлось знакомое тепло. Она уже как неделю в городе. Целую, мать её, неделю. Целую неделю бездумно слоняется по давно забытым, но всё еще таким родным улочкам. Встречается со старыми друзьями, ходит в гости, выслушивает бесчисленное множество новостей, что скопились у подружек за семь лет её отсутствия. Но за целую неделю ей так и не удалось ощутить это. Давно забытое, но знакомое ощущение. Катя покрепче стиснула в объятиях уже успокоившегося Микки и тихонько улыбнулась. Она дома. Она, наконец-то, дома. - Так вот по кому ты соскучилась больше всего! Если бы она была хоть чуточку эмоциональнее - она бы непременно сейчас расплакалась. Она бы разрыдалась как ребёнок или как самая последняя дура. Она бы вскрикнула от радости, она бы, может, завизжала от восторга и поскорее сорвалась с места. В его объятия. Самые родные объятия на свете. Самые надежные объятия, в коих повезло ей бывать за всю свою жизнь. - Пап… - Неужели? Он совсем не изменился. Ни на год не постарел, не осунулся и не растерял былого обаяния. Словно бы и не было никаких семи лет, словно бы Катя просто вышла из отчего дома на очередную гулянку и вот… Вернулась на следующее утро. Александр Константинович предстал перед ней в своём извечно наглаженном халате поверх расстёгнутой на две пуговицы рубашки и строгих брюк. Как всегда при полном параде - подумала Катя, с трудом отгоняя от себя неугомонного пса и вставая с корточек. Всё такой же высокий, статный, поджарый. Гладко выбритый и с лёгкой, почти незаметной сединой в каштановых волосах. Никто и никогда не мог угадать его точный возраст. Даже Катя, если быть честной, не всегда была уверена, что отцу действительно скоро стукнет полтинник. Нет. Такого просто не могло быть. - Тебе бы стоило обнять старика. Его голос словно давно забытая мелодия. Музыка сердца, открывающая самые потаённые двери, распахивающая настежь окна, впускающая в тёмную духоту ослепительный свет. Она так давно не слышала его вживую, довольствуясь редкими разговорами по телефону. Так давно… Как будто целую вечность. Катя смущенно опустила взгляд на свои грязные джинсы и уже такие же грязные белые кроссовки. И снова попыталась спрятать улыбку в повязанном на шее шарфике. Почему-то было так стыдно улыбнуться сейчас в открытую. Стыдно было показать плескавшуюся внутри радость. Стыдно было выпустить на волю почти детский восторг от всего происходящего. Стыдно. Ей было стыдно. За это и за всё остальное. Она всё продолжала топтаться на одном месте, вмиг растеряв всякую смелость, а попутно и способность двигаться. Стояла не долго. Может, полминуты. До тех пор, пока отец сам не настиг её и не сгреб в свои объятия. Буквально стиснул её хрупкое тело в тисках, вмиг разгоняя прочь все её фобии и беспокойные мысли. Вот так просто. Казалось бы и не прикладывая особых усилий. Он просто обнял её. Прижал к своей широкой груди ровно так, как делал это всё её детство. Уткнулся носом в её затылок, шумно вздохнул и прикрыл глаза. И Катя не смела ему противиться. Не смела в привычной манере отогнать от себя всякие нежные чувства. Не смела высказать своё извечное: "Ну давай без этого". Не смела изобразить на лице гримасу недовольства и абсолютной отрешенности от внешнего мира. Нет. Сейчас ей было это совсем не нужно. Не здесь. Не с ним. Они просто стояли вот так, в обнимку. Два взрослых человека посреди зеленой лужайки в лучах закатного солнца. Слова были ни к чему. Ни к чему были упреки, вопросы, нравоучения. Зачем? Всё это подождет. Все проблемы однажды непременно настигнут их и по привычке закрутят в водоворот. Но всё это будет чуть позже. Там, за стенами старенького бревенчатого коттеджа в глубине участка. В окружении остальных домочадцев, в компании всех питомцев, при наличии на обеденном столе многочисленных вкусностей и хорошей бутылки вина. Но сейчас ничего не имело значения. Ничего, кроме родных объятий и тихого сопения над самым ухом. Катя буквально повисла в его руках. Словно бы ожидая, что он по привычке приподнимет её от земли и закружится с ней вокруг своей оси. Словно бы ей никакие не двадцать пять. Как будто бы ей всего десять лет. Как будто бы нет в её жизни никаких проблем, судьбоносных решений, как будто за её спиной не стоит вереница бесчисленных побед и досадных поражений. Как будто нет в её жизни ничего важнее этой карусели в его руках. Как будто бы жизнь только начинается. - Я так соскучилась, пап… - тихо шепчет она, пряча нос в отворотах его рубашки. Её руки невольно обвивают шею отца. Всего на мгновение. Просто, чтобы хоть как-то показать ему - она тоже бесконечно дорожит этим мгновением. - Вот уж не думал я, что однажды придется это услышать! Он отпускает её из объятий и делает маленький шаг назад. Смотрит теперь так внимательно, изучающе. Как будто бы оценивает что-то. Как будто бы сравнивает с чем-то. С чем именно? Может быть, с той девчонкой, которую семь лет назад со слезами на глазах провожал на рейс Москва - Барселона? А может быть, во взгляде его вовсе никакой не трепет, не интерес и даже не нежность? Может, это банальный страх? Страх не узнать свою собственную дочь. Страх подметить в ней непоправимые изменения, навсегда изуродовавшие его любимую девочку? - Катя, ты перекрасилась! Девушка почти подпрыгивает от неожиданности, когда слышит женский голос из-за папиной спины. Она не успевает даже вздохнуть, а её уже стискивают в очередные объятия. Отец довольно кряхтит откуда-то со стороны, а Катя мысленно прощается с собственным рёбрами. У её мамы совершенно неповторимая манера выражать свои чувства. Неповторимая, если подумать… - Господи, мама! Девушка всё пытается хоть немного ослабить хватку чужих рук. Ненавязчиво, аккуратно протискивая левую руку между собой и мамой. Но это остается вне маминого внимания. - Мам… Мам… Боже, ты же меня сейчас раздавишь! - бессильно взвизгивает Катя, пока мамина пятерня почти остервенело наглаживает её по спине. - Ты перекрасилась! Илона Леонидовна наконец едва сбавляет пыл, давая Кате возможность хотя бы вздохнуть. Не так глубоко, как хотелось бы. Но всё же она больше не собирается умереть от удушья. - Я? А… Ну да, - Катя растерянно проводит пятернёй по своим волосам, стянутым в тугой хвост на затылке, и кажется слегка удивленной. Словно бы мама сейчас сказала ей о том, о чем Катя и вовсе не догадывалась. - Да. Я, знаешь… Подумала, что рыжий цвет волос делает меня, ну… Девушка невольно уставилась в мамины глаза. Темно-зелёные и чрезмерно выразительные. - ...Слишком молодит меня. - Слишком молодит? - с сомнением протягивает женщина и оборачивается на мужа. - Сашка, ты слышал? Меня он, надеюсь, тоже молодит? Отец только улыбается и коротким кивком даёт положительный ответ. Сейчас он готов подтвердить абсолютно всё. Способен согласиться даже с самыми нелепыми теориями. Ему сейчас абсолютно не до логики. Его сейчас вообще не интересует здравый смысл. М-м-м, нет. Только эти двое в метре от него. Счастливые, улыбающиеся и такие любимые. *** Каким был её дом? Катя всегда вспоминала о нём с трепетом, с нежностью и даже с лёгкой завистью по былым временам. Этот трёхэтажный особняк в тихом дачном посёлке построил ещё её дед. Тогда, в послевоенные годы, когда участки раздавали труженикам союза, её дед вздумал построить однажды на этих нескольких сотках семейное гнёздышко. Дом, в котором будут расти дети. Дом, в который по выходным будут приезжать друзья из города. Дом, в котором старики будут встречать старость, а молодые устраивать посиделки возле костра. Как возможно было осуществить задуманное, когда в стране царила абсолютная разруха, бедность, почти непроглядная нищета? Катя знала на зубок о всех мытарствах деда. О том, как он с кровью и потом зарабатывал на каждое бревнышко. Как обивал пороги жадных министерств и комитетов. Как не раз попадал в передряги и даже побывал однажды в казематах КГБ. Давным-давно, будучи ещё совсем несмышлёным ребёнком, она почти каждый день, затаив дыхание, перелистывала фотоальбом. И каждый новый раз тыча пальчиком в очередной снимок, она вопрошающе поднимала на деда глаза в немой мольбе поведать ей еще хоть один разочек его, дедову, историю. Историю одновременно нереальную, но в то же время до мелочей правдивую. Насыщенную событиями, пропитанную болью и невероятной гордостью. Её дед осуществил свою мечту. Её дед построил дом, который стал эпицентром самых незабываемых событий. Точкой сбора для бесчисленных родственников. Местом отдыха, похлеще всякого санатория где-нибудь в Карловых Варах. Пристанищем для тех, кого жизнь изрядно потаскала, потрепала. Этот дом принимал всех. Этот дом прощал любые обиды. Слушал, впитывал чужую боль, безвозмездно одаривал своим теплом, заботой. Этот дом был волшебным. Катя всегда это знала. Катя никогда не сомневалась в его магических свойствах. Ни разу в жизни. Трёхэтажный особняк по улице Полевая. Третий справа от пропускного пункта. Дом зелёный. Забор коричневый. Звонок спрятан под почтовым ящиком. Жмите сильнее, кнопка всё время заедает. Катя невольно улыбнулась собственным воспоминаниям, мгновенно пряча взгляд от любопытных родственников, собравшихся за столом. Вся семья была в сборе. Ну или почти вся. Дед с женой, мать, отец. Все они, словно первокурсники на самой первой лекции, затаив дыхание смотрели на Катю, не смея ни на секунду прервать её сбивчивый, но всё же содержательный рассказ о жизни. Девушка необычайно смущалась, всякий раз пересекаясь взглядом с кем-то из домочадцев. Она нелепо ёрзала на стареньком стуле, покручивала в пальцах хрустальный бокал с вином, постоянно подзывала к себе собак, коих в доме было целых три. Подзывала лишь для того, чтобы дать себе время собраться с мыслями. Отвлечься на очередное почёсывание за ухом, посвятить хотя бы несколько секунд на бессмысленные сюсюканья. Это было нужно ей. Иначе бы она просто не сдержалась. Просто встала бы и попросила отложить этот пытливый допрос. Невозможно было пережить заново все эти семь лет всего за один вечер. Просто физически. - Значит… Её "бабушка" первая нарушила тишину, когда Кате пришлось коснуться самой болезненной темы. - ...Просто разводитесь? - Просто? Девушка удивленно вскинула брови, так что на лбу появилась едва заметная морщинка, затем добавила: - Как это "просто"? - Катюш… молодежь всё время рубит с плеча… - теперь вступила в разговор и мама, так что Катя невольно напряглась, уже предчувствуя нехорошее. - Мам. Давай не будем. Это просто… Катя покачала головой. - ...Это было обоюдное решение. Катя всегда делала это, когда переживала или волновалась. Склоняла голову, мгновенно запуская пятерню в густую шевелюру каштановых волос. Прикусывала щёку с обратной стороны и прикрывала глаза. Она могла сидеть так минуты, часы. Ровно до того момента, пока вся гамма нахлынувших чувств не потеряет своё влияние на её, Катино, мироощущение. Пока душевное равновесие вновь не укроет девушку плотной броней, что способна противостоять любым невзгодам. Что-что, а ей сейчас как раз не хватало этого самого равновесия. Нет, правда! Именно сейчас. Когда ей не повезло избежать этого разговора, вызывающего в ней желание пойти порыдать в подушку и наорать на кого-то. Она надеялась, что тема её развода вовсе не заинтересует родных. Отчасти она понимала, что мысль эта абсолютно беспочвенна, потому что… потому что как это вообще возможно, черт побери. - Ты у нас девушка своенравная… - непонятно зачем выговорил отец и наконец приступил к раскуриванию трубки. Катя на секунду отвлеклась от собственных мыслей и невольно улыбнулась, подмечая, что трубка всё та же. Та самая, которую она в детстве всё время прятала, желая уберечь отца от пагубной привычки. Та самая, которую она всё время пыталась подсунуть уличному псу, чтобы тот просто унёс её в неизвестном направлении и закапал под одной из массивных елей на участке. Та самая трубка, в отсутствии которой отец будто бы чувствовал себя абсолютно беспомощным, неуверенным. Девушка вздрогнула, когда дед с грохотом стукнул кулаком по столу. Катя едва совладала с желанием втянуть голову в плечи и просто сползти под стол. Она не осмелилась даже посмотреть в сторону деда. Нет, увольте. Она и так ощутила его недовольство. Она и так ощутила, как бегут мурашки по спине от одной только мысли, что дед зол. - Нет, - проскрежетал Константин Леонидович и до того нахмурил кустистые брови, что те превратились из двух в одну, - Нет. Моя внучка не будет жить с лживым ублюдком, не способным нести ответственность за свои решения. - Костя! Подбирай выражения! А, ну да. Катя удивлённо подняла взгляд на жену деда. Навряд ли Катя всё-таки найдет в себе силы называть эту миловидную старушку "бабушкой" вслух. О, нет. Эта женщина никак не могла участвовать в конкурсе на звание "бабушка года", или "лучшая бабушка", или вообще на что-либо, где присутствовало слово "бабушка". На вид ей было не больше шестидесяти. Если сопоставить её возраст с возрастом её горячо любимого деда, то Елизавета Алексеевна вполне могла называть себя малолеткой. Этот союз Катя никогда не принимала и не понимала. Ни к чему. Десять лет назад дед твёрдо высказал свою позицию, просто приведя эту женщину в свой дом. Он никого не спрашивал, ни с кем не советовался. Ему это было ни к чему. Тогда, десять лет назад, стоя в распахнутой дубленке с меховой шапкой набекрень, он просто втолкнул свою новоиспеченную жену в двери дома и одним взглядом уничтожил всякое желание домочадцев задавать вопросы. Катя помнила, как вся её семья битые полчаса просто стояла в рядок, молча лицезрея, как дед заботливо втаскивал на порог дома бесконечное множество чемоданов, сумок, пакетов. В абсолютной тишине, в полнейшем замешательстве, словно бы всё происходящее - кадры немого, старого кино. Слишком старого. В общей сложности этому кину было сто двадцать пять лет. - Нет. Этот пень обидел ребёнка... Дед продолжал хмуриться, попутно отмахиваясь от руки жены, пытавшейся погладить его по седому затылку. Катя теперь внимательно смотрела на Константина Леонидовича, тычущего пальцем то в мать, то в отца. - ...А вы должны постыдиться! Моя внучка получила степень в одном из самых престижных университетов мира! Я должен гордиться своими детьми! А вместо этого уже час жду, когда она наконец-то разрыдается севрюгой! - Бать… Отец наконец раскурил трубку и теперь, вроде бы, был абсолютно готов вести этот сложный диалог. - Помолчи, - рыкнул дедушка, вновь отмахиваясь от навязчивых поглаживаний. - Твоя дочь семь лет дома не была. Семь лет! Удивительно, что я вообще дожил до момента её приезда! - Да что вам будет, Константин Леонидович… - попыталась встрять мама, отчаянно стараясь улыбаться как можно более непринужденно. - Об этом я поговорю с тобой позже, Илона... В голосе деда очевидно проскользнули нотки сарказма, но Катя вовсе не придала этому особого значения. - ...У тебя сын шастает по подворотням в компании наркоманов и пьяньчуг, а ты и не телишься. Так что попрошу тебя сдержаться от воспитательных бесед с Екатериной. Позволь мне быть переполненным гордостью хотя бы за внучку! Катя не смогла больше усидеть на месте. Откинув прочь с колен салфетку, отложив недопитое вино, она почти подскочила с места, мгновенно настигая дедушку и стискивая его в объятиях. До того сильно, почти отчаянно вжимая своё тело в его, что дед удрученно запыхтел под тяжестью чужого тела. Его морщинистая рука мягко опустилась на Катину щёку и мимолётно погладила. - Дед, ты у меня самый мудрый человек на всём земном шаре. Девушка с удовольствием чмокнула старика в щетинистую щеку. - Понятно вам?! - уже куда более безобидно выговорил Леонид Константинович и хвастливо выпятил грудь. - Вы б без меня давно все попередохли! - И не говори… - крякнул отец, посасывая трубку. Он с удовольствием откинулся на спинку стула. Его правая рука легла на хрупкие плечи жены. Катя наблюдала за всем происходящим из-под опущенных ресниц, всё еще крепко прижимая к себе деда. Ей определенно так не хватало всего этого. Так не хватало. До боли в груди, до слёз, до отчаянного вопля в пустоту. Ей так их не хватало всё это время… Девушка еще разок чмокнула деда в морщинистую щеку и опустилась перед ним на коленки. - Слушай... Катя взяла его за руку, вмиг ощущая под пальцами буквально каждую морщинку на его худых запястьях. - ...Ни за что на свете я тебя не подведу. Их всех... Девушка стрельнула взглядом в сторону млеющей в объятиях отца мамы. - ...Подведу ещё раз двадцать… А тебя никогда и ни за что. Понимаешь? Мы с тобой вынуждены выживать в обществе абсолютных неандертальцев! - Ты мой ребёнок, Кать. Моя самая любимая внучка, - тихонько прошелестел дед, уже напрочь забывая о всяком негодовании и желании злиться на близких. Он пристально смотрел на девушку. Такую хрупкую, маленькую и абсолютно беззащитную перед лицом тех, кого любила настолько сильно, что достаточно было только раз взглянуть в её глаза с шоколадным оттенком, чтобы убедиться. Её любовь настолько безгранична и так сильна, что на целом белом свете не найти человека настолько обезумевшего от этой самой любви. - И у меня всё хорошо, дед. У меня всё так, как я и хотела. И как ты хотел. Да? Я ни о чём не жалею. Я ни на кого не злюсь. Я не страдаю и ни за что не свете не начну, как ты там сказал… Рыдать севрюгой. Знаешь, почему? Дед вопросительно поднял свою монобровь. - Потому что теперь я дома. Я там, где меня окружает такое тепло, такая любовь, что просто сносит крышу. Мне здесь настолько спокойно, настолько уютно, что я и думать забыла обо всём, что было за все эти семь лет разлуки. Так что мы больше не будем говорить о плохом. И думать о плохом не будем. Потому что нет ничего плохого. И никогда не было. Все присутствующие одномоментно вздрогнули, когда в распахнутые двери с грохотом ввалилось нечто, что при внимательном осмотре оказалось ничем иным, как её, Катиным, братом. Девушка удивленно распахнула глаза, почти открыла рот в изумлении, абсолютно забыла обо всём, о чем только что говорила деду. Она в растерянности блуждала глазами по тёмному силуэту человека, который едва ли был похож на её родного брата. О, нет. Вот кто изменился до неузнаваемости. Вот, кого теперь было совершенно не узнать. Казалось, Гоше пришлось отдуваться за всех. За всю семью, члены которой за столь продолжительное время ни на йоту не состарились, не помолодели, не обрели новых привычек, не растеряли былого колорита. - Опа на-а-а… А я иду и гадаю, чья эта бэха стоит у наших ворот! Ё-моё! Катюха, да ты ли это?! Катя не сразу обрела дар речи. Она всё изучала парня в дверях гостиной и абсолютно не верила глазам. Он вырос. Слишком сильно, будто бы на целый метр. Очевидно раскабанел, причём до того, что теперь буквально занимал собой целый дверной проём. Его некогда аккуратный ёжик черных волос превратился теперь в длинные патлы, свисающие до плеч и, очевидно, не дружащие с расческой. Что же касается его стиля одежды - то стиля-то и никакого не было. Катя в ужасе разглядывала какую-то кровавую карикатуру на его чёрной бесформенной футболке и всё отчетливее ощущала, как сердце в груди буквально буравит грудную клетку. - Кхм… - она вынуждена была прокашляться, прежде чем сказать хоть что-то. - Привет. Парень в дверях презрительно фыркнул и в два шага преодолел пространство между собой и свободным местом за столом. Фривольно развалившись на стуле, он принялся барабанить пальцами по столу, в ожидании глядя на сестру, которая по-прежнему сидела на коленках. - Чё у вас тут? Вечер откровений? - Будь так добр, иди переоденься, - абсолютно спокойно выговорил отец, и Катя вынуждена была перевести на него взгляд. Взгляд полный непонимания, полный ужаса. - Чего? А, нет. Я ненадолго. На полчаса, - фыркнул Гоша, пальцами уже подцепляя кусок пирога с тарелки. - На полчаса? - Катя даже не сразу понимает, что этот вопрос задаёт она сама, а не кто-то из присутствующих. Её младший брат чуть склоняется на бок и ухмыляется до того отвратительно, что девушка с трудом находит в себе силы придумать объяснение этой его кривой улыбке. - Ну да. Ты ж, наверное, не в курсе. Я теперь редко ночую дома. Ну типа… Я тот плохой сын, о котором предпочитают не вспоминать за семейным ужином. - Георгий, - чуть жестче выговаривает отец и облокачивается на стол, - Будь так добр, держи себя в руках. - Ой, да ладно! Чё ты как ханжа какой-то! Катя наконец вспоминает, что до сих пор сидит на полу, и только сейчас поднимается с колен. Ноющая боль в ногах заставляет её едва согнуться, опуская пальцы поверх коленных чашечек и слегка массируя. - О, да ты выросла! - с набитым ртом сообщает Гоша, пока пальцами свободной руки всё продолжает выстукивать что-то весьма знакомое. - Ты тоже… - На бэхе-то прокатишь? - Нет, Гош. Катя ни на чём тебя не прокатит. Ты сейчас же пойдешь, приведешь себя в порядок и отправишься спать. Завтра у тебя важное мероприятие. Теперь уже и отец поднимается со своего места и медленно подступает ближе к абсолютно обездвиженной Кате. Остановившись позади дочери, мужчина бережно опускает ладонь промеж её лопаток и слегка надавливает, словно бы подталкивая вперед. - Не, пап. Через час я встречаюсь с Вайс на вышке. Так что ты сам как-нибудь разбирайся со своими мероприятиями. - Не произноси имя этой потаскухи в моем присутствии… - процедил дед, вновь принимая боевую позу. - Чего? Ты-то с чего решил, что она потаскуха?! Кто проверял?! Этот вечер завершился Катиным коротким вскриком, когда отец буквально за шиворот стащил своего шестнадцатилетнего сына со стула и волоком потащил прочь из гостиной. Да. Катя слишком многое пропустила. Пожалуй, она никогда не сможет наверстать упущенное.