Лишенные собственного рассудка

«это было чёрное лихолетье — для людей и для наших стрел. мор людей закутывал в свои сети — и я в лица им не смотрел. я смотрел на грязную кожи роспись, на царапины грубых рук, на следы — от шрамов, ожогов, оспин. и тогда поднимал я лук.»

      Город не шумит. Город не живет. Город не дышит.       Пустынные широкие трассы, усыпанные потресканной асфальтной крошкой не выдают ни единого признака живого, будь то маленький росток, тщетно пробивающийся сквозь окаменевшую почву, или дикая собака, рыщущая в поисках пищи. Ветер нещадно хлещет по лицу, обжигает истерзанными ладонями и заставляет зубы сильнее сжать, песчинки шершавым языком пересчитывая. Небо давно уже заволокло сизыми грозовыми тучами, вот только желанный дождь все никак не начинается, испытывая и без того пошатнувшуюся нервную систему двух путников.       Заряженный автомат наперевес, начищенный Кольт у старого кожаного ремня и пара острых ножей в голени высоких изношенных сапог вперемешку с чрезмерной осторожностью и искусанными от недостатка бывалого терпения губами — абсолютно точная характеристика много известных ищеек Конклава. Одни считают их героями, другие — чудовищами. Они — хладнокровные расчетливые убийцы, лишающие жизни одного за другим по щелчку пальцев, оставляя после себя лишь пару пролетевших мимо пуль на разгоряченном песке.       Вот только можно лишить жизни уже мертвых?       Они называют себя лекарями, очистителями, спасителями этого мира, медленно загибающегося под тяжестью накопившегося в нем чернильного яда, сочившегося по воспаленным венам. Смертельный вирус распространяется критически быстро и никакие меры по спасению зараженных уже не имеют места быть. За поиски несуществующего лекарства они поплатились собственной душой, оставшейся меж холодных пальцев и в остекленевших глазах близких.       Слишком поздно спасать умирающих, стоит вспомнить о выживших.       Мир поражен чумой и стоит на грани вымирания и безумия. Страшная катастрофа разделила все население на две группы: зараженные и выжившие, где первые ходят по земле и норовят употребить в пищу вторых, которые, оставшись в катастрофическом меньшинстве, с трудом держат оборону. Зомби, увы, отнюдь не вегетарианцы, но, честно говоря, те ещё гурманы. Предпочитают человеческий мозг любым другим органам, тем самым лишая выжившего шанса на спасение и вынуждая стрелять на поражение ради ещё одного дня под палящим солнцем ненавистного города.       Я — один из верных псов Конклава и один из пытавшихся найти лекарство, но вынужденный отступить, поплатившись самым ценным, что у меня есть. Теперь в мои обязанности входит не защита, а нападение во имя общей цели, смысла в которой я уже давно не вижу, но все еще слепо выполняю приказы, потому что любое занятие отвлекает меня от съедающих мыслей, отравляющих мозг хуже этого треклятого вируса.       Наша военная база находится в чудом уцелевшей части города, представляя собой огромную бетонную стену — черту, за которую зараженным вход строго воспрещен, а любое нарушение карается пулей меж глаз. Только там можно вдохнуть полными легкими и попытаться хотя бы на несколько минут забыть об ужасающей правде, позволив потерять счет погибшим и поблагодарить Всевышнего за то, что уберег и в этот раз от цепких лап «трупаков», как их называет Джейс.       Сжимаю серебряный тонкий браслет в виде вьющейся змеи и к губам обветренным прикладываю. За родной образ, на несколько мгновений появившийся под опухшими веками, цепляюсь, мысленно в смольные шелковистые волосы дрожащими пальцами зарываясь и терпкий запах вишневых сигарет, — сколько раз просил бросить, мол, убьет же, а чертовка-Судьба за нас все решила, — глубоко вдыхая. Она дает мне веру в собственные силы, меж треснувшими ребрами ржавой пылью вперемешку с надеждой оседая и по венам вместе с кровью сочась.       Только бы не забыть.       Стилом на запястье защитную руну чернильную по привычке рисую, скорее для пущей уверенности, чем для настоящей пользы. Огнестрельное давно заменило веру в любую магию, оказавшись соратником надежнее. Сталь приятно оголенную кожу холодит, стоит лишь сделать пару шагов, и пальцы невольно в кулаки сжимаются, как только ненавистная стена совсем близко на алеющем горизонте виднеется.       Черт бы её побрал!       И её, и зараженных, и этот чертов Конклав.       И всех!       — Нам пора, Алек, — уставший знакомый голос отрезвляет, стоит холодной тяжелой ладони напряженного плеча коснуться. Светлая челка на голубые глаза опускается, потухший взгляд пряча и заставляя раздраженным заученным движением вернуть её на место.       — Знаю, — в последний раз прохладного серебра бережно касаюсь и в нагрудный карман, — сам пришил, только бы не потерять, — прячу. Я не верю в талисманы, обереги и прочую ерунду, — что, мол, от любого лиха уберечь должна, — но верю в семью, а та ещё ни разу не подводила.       Металлическая дверь пропускает нас в опустевший город, протяжно скрипя за спинами подобно матери, скорбящей за собственными детьми, что вряд ли смогут увидеть её ещё раз. На плечи горячий воздух, пыль и отчаяние опускается, к земле прижимая так, что на ногах устоять только Джейс помогает. Верный брат, — и пусть в нем течет не кровь Лайтвудов, — всегда подхватывает, когда собственное тело отказывается идти дальше, тем самым доказывая преданность и верность.       Пустынные широкие трассы, усыпанные потресканной асфальтной крошкой не выдают ни единого признака живого, будь то маленький росток, тщетно пробивающийся сквозь окаменевшую почву, или дикая собака, рыщущая в поисках пищи. Ветер нещадно хлещет по лицу, обжигает истерзанными ладонями и заставляет зубы сильнее сжать, песчинки шершавым языком пересчитывая. Небо давно уже заволокло сизыми грозовыми тучами, вот только желанный дождь все никак не начинается, испытывая и без того пошатнувшуюся нервную систему двух путников.       Город не шумит. Город не живет. Город не дышит.       Здесь начинается моя новая история.