2
3 мая 2018 г., 11:29
«мне нельзя уйти, — так я долгом пойман — и поэтому вижу в с ё. вижу дым — в полнеба, всё время чёрный, вижу зарево вдалеке. и никто, никто здесь не входит в город, не пускают ни крест, ни лук. этой болью я так смертельно вспорот, что облечь не способен в з в у к. »
Каждый день я вижу насилие. Вижу, как зараженные острыми черными ногтями разрывают ещё теплую плоть не успевших убежать, вгрызаясь сточенными зубами в самое сердце, небрежно вытирая с уголков рта теплую струйку крови прогнившей клетчатой рубашкой. Вижу, как обезумевшие животные встречаются в неравной схватке не на жизнь, а на смерть, пытаясь выжить в этом сумасшедшем мире. Вижу, как выжившие дрожащими пальцами наводят прицел на движущуюся мишень и, зажмурившись, нажимают на курок, позволяя пуле пробить черепную коробку, и перезаряжают пистолет, завидев следующего. Я — и есть насилие. Привычным движением вытаскиваю нож, лишь на секунду касаясь загрубевшими пальцами холодного лезвия, и отправляю его меж глаз зараженного. Слышу над левым ухом дробь и машинально пригибаюсь, давая Джейсу больше свободы для дальнейших действий, левой рукой проверяя собственный автомат. Зачистка — то, чем мы занимаемся на протяжении нескольких месяцев и то, от чего меня в прямом смысле выворачивает каждый Божий день. Джейс смотрит на меня снисходительно и немного осуждающе, когда я вытираю уголки рта рукавом любимой кожаной куртки, и поправляю взмокшую челку, прилипающую ко лбу. Меня буквально крутит от того, что мои собственные руки в крови не по локоть, а по самые плечи, заставляя меня захлебываться в вине от содеянного. Давший клятву защищать теперь убивает. — Они и так практически мертвые, мы всего лишь помогаем природе сделать свое дело, — Вэйланд старательно начищает любимый автомат до блеска, кряхтя и проклиная адскую жару. Небольшой привал в тени ветвистого дуба дает нам возможность отдышаться и наполнить магазины. — Что, если они не все такие? Что, если некоторые из них ещё что-то чувствуют? — как пятилетний мальчишка пытаюсь убедить себя в том, что не весь мир плохой, даже после того, как по мне потопталась не одна пара ботинок, стертой подошвой усердно втаптывая в грязь. — Мир не идеален, Алек, и не надейся, что когда-нибудь он таким станет. Здесь у каждого свое задание и твое — выжить любой ценой. Я не намерен потерять последнего родного человека из-за того, что ему захотелось поиграть в героя. Ты знаешь, что они делают с такими, как мы, — Джейс выплевывает каждое слово на разгоряченный песок, прожигая меня злым взглядом из-под густых бровей. Он — убийца. От дула автомата до светлой челки. Насквозь пропитанный ненавистью, жаждой кровавой мести и плохо скрываемым отчаянием. Только я знаю, что причина этому — солнечная девушка с ромашками в огненных волосах и россыпью веснушек на вздернутом носу, превратившаяся в обезумевшего мертвеца с впалыми щеками, бледной кожей и пустыми глазницами. Клэри погибла от пули, пущенной из того автомата, что сейчас так тщательно натирает Джейс, и он все ещё не может простить этого ни себе, ни Конклаву, слепо наплевавшему на дальнейшую судьбу малышки Фэйрчайлд. Видеть пустоту в глаза родного человека равносильно выстрелу в висок. Вот только проще остаться с пулей в голове, чем жить с этими воспоминаниями, просыпаясь среди ночи в бреду и в липкой от холодного пота футболке. «То, что ты видишь, всегда может оказаться последним», — одна из брошенных Ходжем фраз стала буквально судьбоносной и нашла отклик в моем слабо бьющемся сердце. Мне бы хотелось сказать ему «спасибо», если бы она не была сорванной с потрескавшихся губ последним выдохом вместе со струйкой еще теплой бордовой. — Мир — дерьмо, конечно, но это ещё не значит, что мы обязаны в нём купаться, — отвожу взгляд, не в силах выдержать клокочущую ярость в расширенных зрачках друга. Я никогда не отступаю. В нагрудном кармане, — рядом с тем самым браслетом, — лежит измятая пачка любимых ментоловых, и я по привычке тянусь за ними. Зажигалка промокла после последней вылазки, когда мы угодили в какое-то болото, но после седьмой попытки маленький огонек все-таки появляется, и я поджигаю сигарету. Делаю затяжку. Приятная горечь на кончике языка и желанная легкость в голове. Позволяю всем дурным мыслям раствориться в сизой дымке и слышу отчаянный выдох, — или полу-стон, — за спиной и пару ударов и без того сбитыми костяшками о шершавую кору того самого дуба. Джейс тоже не хотел. Не хотел становиться чудовищем, тщетно пытающимся заполнить черную дыру в груди десятком таких же, но уже не в своем теле. Мы сами виноваты. Мы давили себя веками. Зарывались в жадность, ненависть и все остальные грехи, какие только могли придумать, пока наши души не очутились на самом дне. И это дно мы тоже проскребли. И чего бы это не стоило, мы боремся за это жалкое место, которое зовем своим домом.
