время верить

Он бежит, кажется, так долго, что колет в боку. Слишком поздно вспоминает про больную спину, но бежать не останавливается ни на секунду. В городе темно и тихо. Так резко тихо после обрушевшегося на него госпиталя. Он не знает, что случилось с Намджуном. Он не знает, что случится с Марией. Он только думает, что ему нужно бежать. Куда и зачем — абсолютно не имеет понятия, но бежать нужно. Его даже никто не останавливает. В городе темно и тихо, ни одного патруля за всю дорогу, ни одного гражданского на крыльце дома, выкуривающего сигарету или выгуливающего собаку. Только он, ноющая боль в спине и жутко резкая боль в плече, отдающая по всему телу при каждом шаге. А шагов он сделал много. Он останавливается в закутке между двумя зданиями, маленькими шажками углубляясь дальше, в темноту. Старается утихомирить дыхание, чтобы не быть такой явной мишенью (хотя складывается ощущение, что погони нет), а еще успокоить мысли. Его учили замедлять дыхание. Система квадрата: три секунды на вдох, три секунды на выдох, по три секунды между ними. Вдох — раз, два, три. Здесь еще темнее, так что он не видит носки сапог. Раз, два, три — и мысли успокаиваются тоже, и легче думается о тактике побега. Выдох — раз, два, три. Мария говорила, что в аэропорту небезопасно. Тогда остается вокзал. Раз, два, три. Он выглядывает из-за угла, озирается по сторонам. И снова срывается в путь. Ноги запутываются в слишком больших сапогах. Они постоянно норовят выскользнуть из ничего не удерживающей замкожи, и Чжинхван даже думает бежать босиком. Но домой он всё-таки должен дойти более-менее здоровым. Домой. Как иронично. Они всегда считали, что у них нет дома, но как только он оказывается слишком далеко от Кореи, на ум только это слово и приходит — дом. Такое короткое, но всеобъемлющее слово. Дом это чёртова группа специального назначения под командованием капитана Ким Ханбина. Не база, не штаб и даже не казарма. Эта маленькая комната, вмещающая в себя только три предмета мебели. Хотя он уже даже по ней скучает. Где находится вокзал, он, разумеется, не знает. Спросить некого. Даже если спросить, не факт, что после этого тебе не загонят пулю прямо в лоб. Никаких аппаратов связи у него нет. Где находится справочное бюро он тоже не знает, а консульства исчезли около двух лет назад. Может, где-то и сохранились. В последние полгода многие страны начали говорить о сохранении нейтралитета в любых международных отношениях, и это много лучше объявленного перемирия. В таких странах беженцы и находят спасение. И он тоже беглец. От самого себя. Он снова останавливается перевести дыхание за углом какого-то круглосуточного бара. Думает попытать удачу, всё равно никакого плана нет, а бежать, не имея пункта назначения, бессмысленно. Бар называется «Дикая лошадь». В баре людно, но тихо, и без умолку трещит телевизор, закрепленный на панели сверху. Многочисленная аудитория — старики от 45 лет, мужчины с одной кружкой пива на всю ночь, ни одной женщины. Женщины только подают напитки и закуски с подносов, наворачивая круги по залу. Он подходит к барной стойке, в самом краю. Прислушивается к новостному телевидению. — После объявленного нейтралитета правительством Канады американские вооруженные силы совершили набег на госпиталь города Виктория, располагающегося на границе двух государств. Госпиталь захвачен. Власти пока не отвечают, какие будут их дальнейшие действия. Ему везёт. Канада оказалась как раз одной из тех немногочисленных стран, объявивших о нейтралитете. Разумеется, США это не понравилось. Действительно, какие будут дальнейшие действия правительства Канады, если они только недавно отказались вступать в любые военные действия против всех стран. Они всегда могут отказаться от своих слов и отбить госпиталь. Совсем скоро этот город могут оккупировать, если ничего не предпринять. Если уже не оккупировали. Узнать бы еще, что точно означает нейтралитет. — Бармен, — он подзывает его одним только словом. — Доброй ночи. Налить чего? — У меня нет денег. — Совсем? — Совсем. — Чжинхван переводит взгляд на телевизор за его спиной. — Я только что сбежал из этого госпиталя. Бармен присвистывает. Рокс в его руках поблескивает в свете ламп. Он ставит его прямо перед ним и наливает из бутылки, в конце добавляя три кусочка льда. — Тогда за счет заведения. Как там, дружище? Пекло, да? — Бывало и хуже. Чжинхван кивает ему в знак благодарности и отпивает. Никогда не разбирался в алкоголе. В пулях, калибрах и языках — да. То малое единственное, чему его учили почти с самого рождения. После войны (если она когда-нибудь закончится) они будут выкинуты на обочину жизни, не зная, что делать в мирное время, когда умеешь только убивать. — Как тебя сюда занесло? Мы пленных уже недели две не берем. — Зато США берут. Их самолет разбился, нас привезли сюда. — Интересная схема. — Стандартная для дружественных стран. Полагаю, Канада и США совсем недавно таковыми являлись. — Можно и так сказать. Пока в Испании не грохнули нашего. — Как вышло? — Да всех под одну гребёнку. Собрали, поставили к стене и расстреляли. Говорили, что накажут того, кто не разобрался в международных отношениях. Но, честно, думаю им было по барабану. Увидели не своих и всё — казнь. Так оно и делается. «В Корее не так», — чуть не слетает с языка, но он запивает невысказанные слова горькой выпивкой и снова смотрит в экран телевизора. Бойню в госпитале больше не показывают. — Но правительство решило не идти на США. Наверное, правильно решение. Мы граничим друг с другом, а у американцев больше оружия, — говорит бармен. — Нейтралитет может стать участью куда хуже. Бармен цокает. — Не скажи. По миру гуляет война, но законы остались, как ни крути. — Не осталось никаких международных организаций, нам крышка, — не выдерживает рядом сидящий дед. У него седая короткая борода и коричневый берет на голове. — Панику не разгоняй, Билли. Бармен пару раз замахивается тряпкой для протирки посуды в сторону Билли, когда люди начали заметно шумно галдеть за их спинами. Все сразу успокаивается, когда бармен проговаривает пару ласковых. — Они не стали бы рисковать головами всего народа. Значит, выход есть. И больше об этом ни слова. Чжинхван допивает свой рокс, и бармен молча убирает его со стойки, не проронив ни слова. Теперь он ясно понимает, что надо действовать. — Мне нужна работа. — говорит он бармену. — Найдётся? Бармен только щурит в подозрении глаза, руки его перманентно заняты делом, будто действуют автономно от остального организма. Он успевает обслужить ещё двоих мужиков, пока Чжинхван ждёт ответ. Бармен думает долго, но создаётся ощущение, что не думает вовсе, а занят только работой. Но ожидание подходит к концу. — Я переговорю с Робом. Он хозяин бара, но мы с ним приятели. Пока что можешь переночевать в кладовке; там мало места, но сгодится на первое время. Чжинхван пару раз моргает, прежде чем осознать услышанное. — Сгодится, — отвечает он. Чжинхван ждал два часа до закрытия бара за дальним столиком с одним единственным стаканом дешёвого виски, на который снова расщедрился бармен. Его зовут Грегори Кларк, но он просит называть себя Кларк, когда открывает перед Чжинхваном массивную дубовую дверь в кладовку. В кладовке оказывается действительно мало места: один стеллаж со всех сторон кладовки в два этажа и место между стеллажом и дверью буквально в два или два с половиной квадрата. На верхних полках стоит алкоголь, на нижней (она высотой чуть выше колен) напитки в небольшом количестве в углах стеллажа, посередине только мешки и ящики. Кларк спускает их вниз, под стеллаж, и стелит на освободившуюся полку циновку. — Спать будешь здесь. — Он собирается уходить, но оборачивается через плечо и оглядывает самодельное спальное место, а после с усмешкой добавляет: — Вместишься. Я принесу одеяло и подушку. Начинает холодать. Как понимает Чжинхван, Кларку, а возможно и не только ему, уже доводилось ночевать в баре таким образом, оттого вопрос с постелью решился так быстро и просто. Он садится на циновку, ощупывает её руками — жёсткая и колючая. После мягких простыней госпиталя Виктория самое то, чтобы вспомнить былое. Придётся снова привыкать. Холодно или нет, Чжинхван не ощущает. Так же, как и раны, которые хоть и вылеченные, но должны напоминать о себе. Должно быть, адреналин. Кларк приносит одеяло и подушку, и они тоже жестковатые и холодные. — Обещать ничего не обещаю. Роб не мать Тереза и не готов всем подряд, кто в бар приходит. Но эту ночь можешь не переживать. — Конечно. Это уже слишком много. Спасибо, Кларк. Кларк усмехается, кивает головой и выключает свет, перед тем как закрыть за собой дверь. Чжинхван оказывается запертым в этой тесной и необъятной темноте. Холод одеяла поначалу режет кожу, и Чжинхван каждую минуту переворачивается с одного бока на другой, поджимая ноги, оставшиеся без тепла сапог. Но потом одеяло нагревается, и он проваливается на удивление в крепкий сон.