Hateship Loveship

Вечером шестого дня Чимин стоит перед темно-коричневой дверью и прожигает взглядом белую кнопку звонка, который по краям уже начал плавиться. Он крепко зажмуривается, делает глубокий вдох, затем снова открывает глаза — ничего не изменилось, мир продолжает тускло сиять, переливаясь в лучах новой перспективы. Чимин сам будто весь светится силой своего прозрения, все еще ошеломленный открытой правдой: он не испытывает ненависти к Мин Юнги, и возможно — всего лишь возможно — тот тоже не чувствует неприязни к Чимину. Ведь тех, кого презираешь, не целуешь так сладко, не льнешь всем телом в стремлении снизить расстояние до максимального минимума, не оставляешь на коже следы своего присутствия… Не в силах больше выносить неопределенность, целиком и полностью настроенный на выяснение отношений Чимин вскидывает руку, и пространство этажа прорезает мелодичная трель. Время тянется возмутительно медленно и в то же время летит со скоростью истребителя. Терзаясь ожиданием, он успевает перебрать в голове тысячи мыслей, в чем-то рациональных, в чем-то абсурдных, пропитанных робкой надеждой и отдающих горечью разочарования. А когда слышится скрип поворачиваемого замка и дверь отъезжает в сторону, образуя небольшой просвет, все они, словно тараканы, разбегаются кто куда, прячась по углам от яркой вспышки электрической лампочки. На пороге стоит Юнги. Волосы блестящие и влажные, на скулах горит легкий румянец. На нем серая хлопковая футболка, либо невообразимо растянувшая от частой носки, либо осознанно приобретенная на несколько размеров больше положенного, и свободные черные шорты, держащиеся на худых боках каким-то чудом, не иначе. Смотреть на него — абсолютное удовольствие, и Чимин откровенно любуется, потому что домашний Юнги выглядит таким трогательно хрупким, что в груди против воли расползается нечто теплое, нежное и трепетное, из-за чего в первые секунды он ощущает порыв заключить его в крепкие объятия и больше никогда не отпускать. Желание настолько острое и сильное, что правая нога нервно дергается в попытке сделать шаг, но хриплый голос быстро приводит в чувство. Чимин растерянно хлопает ресницами, улавливая шевеление губ, но смысл озвученной фразы уходит от понимания, будто песок сквозь пальцы. — Что?.. Прости, я немного в шоке. Никогда бы не подумал, что ты можешь надеть… что-то подобное. — О, я оскорбил твое чувство прекрасного? — язвительно тянет Юнги, скрещивая руки так, что и без того изрядно потрепанная материя под давлением сползает ниже, частично обнажая бледно-кремовую грудь. — Надо было предупредить заранее о своем визите, я бы приоделся в пижаму от Гуччи. Или ты предпочитаешь что-то более элегантное? Скажем, Хьюго Босс? — Хьюго Босс? Случайно не они разработали нацистскую униформу? Если так, то это идеальный вариант для тебя. — Ладно, долой любезности, — Юнги показательно зевает, прикрывая ладонью рот, и скучающе поводит плечами. — Ты здесь для того, чтобы лично вручить мне повестку в суд? — Было бы странно, — Чимин улавливает напряженность в собственном тоне и понимает, что начинает принимать защитную позу, аж волоски на теле встают дыбом, — выдвигать обвинение самому дьяволу за то, что послал на землю единственного сына сеять раздор и смуту. — А ты сегодня в ударе, — хмыкает Юнги, прищуриваясь. — Зачем пожаловал? Сокджина нет дома и вернется он не скоро, так что извини, приглашать зайти, как того требует этикет, не вижу смысла. — Знаю, но мне все равно, потому что я пришел не к нему. Озадаченность на лице парня просто восхитительна. Чимин чувствует прилив уверенности и постепенно успокаивается. Он с интересом обводит взглядом тонкую шею, ненадолго задерживает внимание на броской родинке, скользит ниже, по выпирающему кадыку к ломаным изгибам ключиц, уже абсолютно не стыдясь своих мыслей, даже в какой-то мере наслаждаясь ими. — Не понимаю, что… — Никто не целовал меня так, как ты. И я хочу поговорить об этом, — выстреливает, не задумываясь, как советовал Тэхён, и жадно ловит каждую эмоцию в лице напротив. Неловкость между ними не односторонняя, и это радует — уравнивает шансы. В тот бесконечно странный вечер Чимину удалось заглянуть в потайные уголки миновского сердца. За неприглядным фасадом обнаружились доброта, человечность, недюжий ум, юмор. А эта улыбка… В глубине тягучих, как патока, глаз таятся искры света, а ресницы, кажется, способны закрутиться вокруг подушечки мизинца. Что же касается губ Юнги, которые он сейчас терзает зубами, ну, они подойдут Чимину в любом месте. — Я рад, что моя техника пришлась тебе по душе. Но должен тебя огорчить: это ничего не значит. Юнги напускает на себя непроницаемый вид, бесстрастный как у манекена, которого используют на аварийных испытаниях. Чимин смотрит на своего самопровозглашенного противника долгим изучающим взглядом и не может решить, где кончается его лицо и начинается ложь. Между ними будто материализуется стекло с поляризацией, как в комнате для допроса. Это так злит, что кровь мгновенно закипает в венах, окрашивая мир в алый цвет. Тэхён прав: Юнги действительно плохо на него влияет, потому что раньше Чимин и бровью не вел, даже если пол под ногами начинал рушиться, а сейчас вспыхивает от одного полувзгляда или незначительной реплики. — Я все же зайду, и там ты можешь дальше втирать мне, насколько тебе плевать. Чимин бесцеремонно отодвигает парня в сторону и уверенно проникает в квартиру, кипя от едва сдерживаемой ярости. Ему не верится, что он способен вести себя настолько прямолинейно, но ситуация критическая. На кону стоит его гордость и его чувства, будь они неладны. Потому что он позволил себе увлечься, слишком заигрался, увяз в Юнги так, что выбраться из этой эмоциональной трясины в одиночку уже невозможно. Ведь к несчастью для него, тот поцелуй значит очень много. — Какого черта ты творишь? Чимин игнорирует его вопрос и проходит вглубь комнаты. Тело напряжено: «соседство» с Юнги приводит весь организм и мозг в состояние боевой готовности. Он рассеянно оглядывается, будто впервые оказался в этой квартире, хотя на самом деле просто тянет время, чтобы привести в порядок мысли и отдышаться. Потому что больно. Потому что нельзя так тонуть в человеке, настолько теряться в нем. Это пугает, но у Чимина есть веское оправдание: он впервые испытывает столь сильные и противоречивые эмоции, когда сама мысль о возможной близости вызывает приступ асфиксии. Он, кажется, действительно нездоров. Вполне вероятно, болен неизлечимо. Потому что хочется, как в сопливых мелодрамах, прогулок при лунном свете и разговоров до утра, завтраки в постель и смятые простыни, отныне и во веки веков. — Знаешь, я всегда думал, что эти апартаменты слишком банальны для тебя. Какое-нибудь подземелье рядом с ядром земли больше бы подошло, — вместо этого произносит Чимин, бросая быстрый взгляд из-за плеча. — Увы, у Сатаны не нашлось свободных квартир в моей ценовой категории, — мгновенно парирует Юнги. — Ты хотел поговорить. У меня куча неоконченных дел, так что будь любезен… — Ты совершил круг и решил вернуться ровно в то место, где комфортнее всего? — Чимину не нравится, как звучит его голос: ломано, с надрывом, обреченно. — Лично я не могу продолжать в том же духе. Это слишком изматывает. Он оборачивается, перехватывая взгляд Юнги. Глаза у него какие-то совсем незнакомые: задумчивые, одинокие и такие красивые, что Чимину приходится ненадолго прикрыть свои. — Предлагаешь заключить мир на мизинчиках? Или хочешь, чтобы я снова тебя поцеловал? И что тогда? Опять слиняешь, поджав хвост? Чимин стискивает челюсти до характерного скрипа и стремительным шагом пересекает разделяющее их расстояние, останавливаясь в паре шагов от парня. Схватив его за грудки, он накручивает на кулаки футболку. Она настолько мягкая, что хочется укутаться в нее целиком, свернуться калачиком между волокон, втягивая носом терпкую смесь из черного кофе и сигарет с ментолом. — Ты обижен, и у тебя есть на это полное право. Я не горжусь тем, что сбежал, но и твоя вина в этом также есть. Глаза Юнги опасно темнеют. Он предпринимает попытку вырваться из захвата, но силы объективно не равны. Его тщетные потуги приводят лишь к тому, что футболка еще больше задирается, выставляя на обозрение узкую полоску живота — твердого, с тонкой ниточкой волос, исчезающей за приспущенной резинкой шорт. — Пока ты не сморозил очередную глупость, может превратим это в игру, как все, что мы делаем? Так легче. Правда или действие? — Чимин пытается говорить легко, без напряга, но все внутри дрожит от плохо скрываемого беспокойства. — Правда, — усмехается Юнги. — Бьюсь об заклад, тебе до смерти хотелось, чтобы я сказал «действие». — Это уже не важно. Я спрошу — задам этот вопрос всего один раз, и лучше бы тебе хорошенько подумать над ответом — если я найду способ, как нам выбраться из этой запутанной ситуации, ты бы хотел, чтобы я его применил? Чимин продолжает цепляться за Юнги, как будто он единственное, что способно удержать его от падения в разверзшуюся под ногами бездну. — Какой способ? — Какой получится, сути не меняет. Так ты хотел бы, чтобы я это сделал? Если Юнги предложит свести все к дружбе, Чимин это примет. Что угодно, лишь бы весь негатив улетучился, как едкие пары слезоточивого газа. Хватит одной улыбки, доброго слова… Так он себя успокаивает, боясь рассчитывать на большее. Лицо Юнги в нескольких сантиметрах от его собственного. Чимин ощущает вкус его дыхания, горячую мятную сладость. Различает бесформенные пятнышки в карих радужках, крошечные неожиданные всполохи золотисто-медового и кремово-кофейного — их много, как звезд в галактике. Редкая привилегия — наблюдать, как глаза напротив вспыхивают не от раздражения, злости или насмешки, а от чего-то густого и вязкого, что возвращает былую уверенность. Чимин перестает дышать в предвкушении того, что должно случиться. Ощущает биение пульса во всех чувствительных частях тела. — Да. — Очень многозначительный ответ. — Ты не просил распространяться. Шершавые ладони Юнги накрывают его руки, мягко сжимая кулаки, и Чимин дарует долгожданную свободу, но отстраняться не спешит. Он снова переводит взгляд на красивое лицо — выражение хмурое по умолчанию. Тянет потрогать, разгладить образовавшуюся между бровей складочку. Так сильно, что кончики пальцев начинают зудеть. — Твоя очередь. Правда или действие. — Ты же знаешь, что я выберу. — Знаю, но разве не ты выразил желание поговорить? — Это сложно делать, когда ты так смотришь на меня. Чимин улыбается, по-хозяйски размещая правую ладонь на соблазнительном изгибе горла, в том месте, где взволнованно пульсирует венка. Вдруг накатывают воспоминания, как он однажды ощутил желание придушить Юнги прямо при свидетелях. Губы трогает улыбка, и Чимин из любопытства раздвигает пальцы на изящной шее, чтобы прикинуть размер. — Снова этот взгляд. Опять мысленно душишь меня? — Оцениваю перспективу. — Слова и никаких действий… Давай, сделай это, — подначивает Юнги, сверкая едкой ухмылкой. Его шея, несмотря на лебединое изящество, едва помещается в обхвате миниатюрных рук Чимина. Он усиливает давление, чувствуя, как во всем теле нарастает напряжение, а из горла вырывается странный свистящий звук. Чимин дергается, испугавшись, что перегнул палку и с беспокойством смотрит на Юнги. Тот стремительно меняется в лице, но Чимин не оказывается готовым к тому, что следует далее: пространство комнаты взрывается от смеха, и это одна из самых удивительный вещей, который он видел в своей жизни. Казалось бы, это тот же человек, которого Чимин встречал огромное множество не самых приятных раз, но только теперь он зажегся. Юнги будто подключили к сети и наэлектризовали. От него исходят ребяческое веселье и мягкий свет, а он сам переливается, словно витражное стекло в ярких лучах солнца. Чимин считает преступлением, что так редко — считай, никогда — видел складки от улыбки на его округлых щеках. Чувственные губы слегка изогнуты, являя ровные белые зубы, а каждый из уголков рта взят, как в скобки, маленькой полосочкой. Смешки вырываются из него хриплыми, сдавленными всхлипами, как будто он не может удержать их внутри, и это поистине очаровательно, потому что когда Юнги улыбается, он ослепителен. Сердце Чимина потрясенно колотится, и он спешно сохраняет в памяти этот поразительный момент. Другого такого у него попросту не было, и кто знает, будет ли еще. Если бы только существовала возможность продлить этот миг, нажать на паузу и вдоволь нарадоваться, но Чимин уже чувствует острый укол грусти, которая непременно опустошит его, когда все закончится. — Я думал, ты сильнее, — хрипло выдыхает Юнги севшим голосом. — Зачем тебе мускулы, если ты не умеешь ими пользоваться? — Даже сейчас ты не можешь заткнуться. — А ты так этого хочешь? — Ужасно, — у Чимина тоже сдавливает горло, так что каждое слово приходится буквально отвоевывать. — Но эта мечта из разряда несбыточных. — Уверен? Я вот знаю один неплохой способ, как воплотить ее в жизнь, — Юнги приподнимает кончики губ и хитро щурится. Его улыбки опасно кружат голову. Это уже… какая по счету за последнее время? Чимин жадно ловит их, сует в карманы, набивает ими рот, чувствуя легкое опьянение. — Вообще-то я целуюсь только на третьем свидании, — он возвращает ухмылку, придвигаясь ближе. — Какая наглая ложь. Энергия, бестолково бурлившая внутри, теперь устремляется в одно русло, формируя между ними что-то наподобие электрической петли, распространяющей щекочущие импульсы по всему телу. Сердце горит в груди, как лампочка, зажигается ярче от каждого движения миновских губ, и Чимин зачарованно следит за тем, как они очаровательно выпячиваются и округляются, поджимаются и соединяются в единую линию, едва заметно дрожат. — Без тебя было скучно, — неожиданно выдает Юнги. Выражение его лица меняется, теперь на нем написано смущение. — Это странно. — Не с кем было враждовать? — Чимин изо всех сил старается не выглядеть слишком самодовольным, но судя по опасному блеску в чужих глазах, терпит поражение. — Фокус в том, чтобы найти человека, который сможет ответить на удар так же хорошо, как и принять его. — Знаешь, наши отношения вполне можно охарактеризовать как стокгольмский синдром. Юнги улыбается, мягко и совершенно искренне. Чимин же умирает от желания прижать губы к бледной коже. Укусить. Съесть. Поглотить. — Только представь все те вещи, которыми мы могли бы заняться, помимо перетягивания каната, — говорит он тихо, почти самому себе. Но Юнги слышит. — Я не хочу представлять. Я хочу знать, каково это. Чимин теряет дар речи, ощущая себя магнитной стрелкой, которая взволнованно трепещет и никак не может остановиться. Так чувствуют себя наркоманы на ломках? Похоже, он наконец начинает понимать, что происходит, но все равно не может признаться в этом самому себе. Пока еще нет. — Покажешь мне? — дразнящее шепчет Юнги, подаваясь вперед. Чимин едва успевает сделать вдох, когда их губы соединяются. На этот раз в его сердце нет места для сожалений. Осталось одно смущение, от которого слабо покалывает кожу, и легкая растерянность от того, как быстро чужой и совсем непонятный человек вдруг становится очень нужным, жизненно необходимым. У них нет общей истории за плечами, а их настоящее слишком разное: семьи, цели, характеры, интересы. Но это почему-то совсем не имеет значения. Как оказалось, двое вполне могут существовать, не разделяя общий быт, ни общие увлечения, ни прошлое и ни будущее. Власть тела пересиливает доводы рассудка и личную неприязнь. Рациональная часть сознания тихо посапывает, свернувшись калачиком и пригревшись на теплой печке нежности и страсти. Юнги целует медленно и вдумчиво, будто раскрывает какой-то секрет. В его поцелуях есть хрупкость, которой Чимин не ожидал. Ее можно сравнить с осознанием, что когда-нибудь воспоминание об этом померкнет, и он пытается отвоевать его у времени, прочно отпечатав в памяти. Внутри рождается странное чувство. Оно растет, увеличивается вдвое, продолжая раздуваться и крепнуть. Грудь Чимина словно подушка, которую все быстрее и плотнее набивают пухом и перьями. Он не понимает, что происходит, но ощущение это подбирается к самому горлу, и он уже не в состоянии себя контролировать. В этот самый момент Юнги отстраняется, обрывая поцелуй на целомудренной ноте. Это было прекрасно, но явно лишь малая доля того, на что он способен. Чимин же жаждет выжать максимум эмоций. — Если мы сделаем это сегодня, я не позволю тебе завтра срываться на мне, — глаза у него серьезные, и он немного весь подбирается, — прятаться обратно в панцирь тоже. Поэтому спрашиваю заранее: ты устроишь какой-нибудь из своих знаменитых закидонов? — Не знаю. Очень может быть, — пытается пошутить Юнги, но Чимину совсем не смешно. — Давай разработаем план действий на утро. Я не выдержу, если ты начнешь чудить и вести себя странно. Юнги мягко улыбается и, обхватив чиминово запястье, увлекает его за собой в сторону своей комнаты. — Что если мы вежливо скажем друг другу «доброе утро», а потом сделаем это снова? — Для начала неплохо. Оказавшись в светлой и весьма просторной спальне, Чимин окидывает ее заинтересованным взглядом, так как в прошлый раз у него не было возможности осмотреться. Черно-белая, как клавиши на рояле, и с характером: личность владельца проглядывается в каждой детали. Комната, в которой Чимин хотел бы провести не один день. Комната, из которой ему, вероятно, вообще не захочется выходить. Дальнейший ход размышление прерывается. Он не успевает ничего понять, как оказывается лежащим на спине, утопая в мягкости пухового одеяла. Юнги садится сверху, обхватывая стройными ногами его бёдра, и растягивает губы в лукавой улыбке, пока медленно наклоняется к чиминову лицу, задерживаясь на секунду перед прикосновением, чтобы одарить проникновенным взглядом. В нем все та же нежность под толщей страсти, которыми он заражал его, впрыскивая под кожу ядовитую сладость поцелуев. В хитром прищуре глаз — подробный план того, что Юнги хочет по отношению к вжатому в матрас телу, но у Чимина свои мысли на этот счёт. Поэтому он, особо не церемонясь, сползает ладонями по округлым ягодицам и, впившись пальцами в мягкую плоть, с лёгкостью сбрасывает Юнги с себя, опрокидывая на лопатки. Грозно нависнув сверху, он победоносно ухмыляется, качая головой. — Уж точно не в этот раз, хён. Ошеломление на лице Юнги сменяется упрямством, в шоколадных глазах горит вызов. — А не слишком ли много ты на себя берёшь, мелкий? — Я танцор, хён. Вся моя жизнь — движение, — невозмутимо отзывается Чимин, пристраиваясь между разведённых бёдер. — Статика — определённо не то, в чем я хорош. — Это ты сейчас культурно намекнул, что я бревно? — Не прибедняйся. Сам однажды говорил, что… Юнги поджимает губы и, пробурчав что-то нечленораздельное, начинает ворочаться, пытаясь скинуть с себя парня. Но Чимин не оставляет ему шансов, перехватывая одной рукой два тонких миновских запястья, скрещивая их у него над головой, а свободной ползёт вниз по груди. Мучительно медленно забирается под футболку и царапает короткими ногтями плоский живот. Юнги напрягает пресс и горячо выдыхает ему в лицо. На дне карих глаз плещется трудно скрываемое желание. — Ты ведёшь себя иначе, когда дело доходит до постели, — хрипло тянет он. В голосе слышится удивление. — Расслабься, — хмыкает Чимин, утыкаясь во впадинку над ключицей, — поблагодаришь потом. — Ты так в себе уверен? — У меня была возможность попрактиковаться. Думаю, я смогу произвести на тебя впечатление. — Скажи честно, ты используешь эту ситуацию, как способ поквитаться со мной? Своеобразный акт возмездия, м? — Нет, просто я привык быть… — Чимин осекается, проникновенно заглядывая в глаза Юнги. — Если тебя это смущает, могу прекратить. — Нет уж, ты создал проблему, — парень выразительно подкидывает бедра, намекая на заметную выпуклость в шортах, — тебе ее и решать. Усмехнувшись, Чимин проводит носом вдоль гладкой шеи, вдыхая аромат дорого парфюма, мажет губами острую линию подбородка, чувствуя пробежавшую по распластанному телу дрожь. Поцелуй, который следует за этим, не похож на предыдущие. Поначалу медленно-тягучий, постепенно перерастающий во все более страстный и глубокий, мокрый и жадный, он говорит о том, о чем сам Чимин боится поведать. Юнги хочет прикоснуться к нему, но тот только сильнее вжимает запястья в кровать, не позволяя сдвинуться. Остаётся лишь усмирить гордость, сжать кулаки и довольствоваться тем, что есть, передав бразды правления в чужие руки. Юнги не кисейная барышня и ему не впервой играть роль второй скрипки, однако в случае с Чимином он этот вариант не рассматривал. Развить мысль дальше не получается, потому что негодник проходится горячим языком по его губам, дразняще облизывает нижнюю и принимается её посасывать. Решив показать характер и побороться за доминирование, Юнги открывает рот, уверенно перехватывая инициативу, за что приходится поплатиться. Чимин усиливает хватку, клеймя кожу отпечатками своих пальцев. Зубы царапают непослушный язык, прихватив у самого кончика. Игнорируя недовольное мычание, он проводит своим по нёбу, лаская место укуса, вновь возвращается к губам, на этот раз одаривая вниманием верхнюю. И все это с открытыми глазами, захватившими в плен миновский взгляд. Юнги не успевает дышать, ему кажется, что они просто обмениваются воздухом, скопившимся в лёгких, как тенистым мячом. Поцелуй глаза в глаза — невероятная вещь. Возможность видеть эмоции партнёра, отслеживать его реакции на то или иное действие дико заводит. Юнги тает, плавится на умело разожженном огне, сгорая от нетерпения. Чимин словно пуля, пущенная в сердце и застрявшая в реберной кости: можно попытаться извлечь, но трещина все равно останется. То, что происходит между ними, кажется одновременно правильным и неправильным, но Юнги сейчас совершенно не хочется ударяться в самоанализ и пытаться разрешить возникшее противоречие. Это вполне можно сделать завтра, а пока — приятное забвение, в которое он окунается по самую макушку. — Боже, ты такой…- Чимин не договаривает, позволяя ему самому додумывать остаток фразы, вместо этого прошептав на ухо, — не опускай руки. Произнесенные слова прозвучали бы авторитарно, однако нетвердый голос и прерывистое дыхание сводят на нет все усилия говорить властно. Пальцы разжимаются, теплые ладони смещаются ниже, лениво ползут по груди, бокам, животу, оглаживают напряженные паховые мышцы, накрывая и придавливая член. Юнги жарко выдыхает, выпуская переработанный кислород и дрожь. В голове становится легко и пусто, мысли утекают. Он жмурится до цветных пятен под трепещущими веками и приподнимает таз вверх, потому что рука поверх члена не дает нужной степени контакта, давит слишком слабо. Ему нужно больше. Он хочет Чимина быстро и несдержанно, сильно и до опустошения. — Хватит издеваться! Ты не щенка гладишь, черт тебя дери! Юнги ожидаемо взрывается, продолжая до хруста в позвоночнике тянуться бедрами к неуловимой ладони, стремясь сделать нажим ощутимее, но Чимин лишь глухо смеется, намеренно прикасаясь мягко, почти невесомо. — А ты попроси. — Пошел ты! — Так не пойдет, проси лучше. Юнги злится. Создается впечатление, будто он один здесь распадается на части, а Чимин просто забавляется, наблюдая за его страданиями. Наплевав на все, он накрывает пухлую ладонь своей, узкой и шершавой, и ожесточенно вдавливает в пах, выгибаясь от острого ощущения желанной тесноты. Блаженство длится недолго: Чимин властно перехватывает его руку и отводит в сторону, возвращая в начальную позицию. — Я сказал тебе не двигаться. Будь послушным и не соблазняй меня идеей тебя связать. Юнги замирает, жадно вглядываясь в лицо парня. Двойственность Чимина щекочет нервы, раздражая чувствительные рецепторы, и он на время теряется, гадая, как это вообще возможно. Реальность оказывает лучше самых смелых фантазий, вынуждая послушно притихнуть и расширившимися глазами смотреть, как Пак сползает вниз, задирает футболку, прижимаясь губами к животу и запуская влажный язык в пупок, облизывает чувствительную кожу вокруг ямки, целует и покусывает. Ладони хаотично мечутся по ногам, сжимают узкие лодыжки, гладят голени, ощупывают раскрытые бедра сквозь шуршащую ткань. Подцепив резинку шортов, Чимин стягивает их к коленям. — Приподнимись. Требовательный шепот отзывается в теле мурашками. Юнги делает, как ему велено, тихо застонав, когда шорты слетают с него, быстро исчезая из поля зрения. Юркие пальцы проходятся по паховым складкам, царапая короткими ногтями нежную кожу. Чимин наклоняется и, не отрывая взгляда, соблазнительно, с откровенной издевкой облизывает ярко-розовые искусанные поцелуями губы. Юнги задерживает дыхание, когда острый кончик языка осторожно, на пробу, касается головки налитого кровью члена. Снова и снова. Кружа, как пчела над медоносным цветком. Взволнованно заерзав, он обхватывает шею парня правой рукой, зарываясь пальцами в волосы на затылке, и красноречиво подается вперед, плавно проскальзывая в предусмотрительно открытый рот. Чимин не выказывает недовольства, обхватывает его ягодицы и тянет на себя, разрешая сделать первый толчок. Ноющая головка, оглаживает нёбо, медленно погружаясь в тесную глубину. При следующем, более уверенном движении она упирается в заднюю стенку горла, высекая из-под плотно сжатых век искры. Сдавленно всхлипнув, Юнги отстраняется и толкается вновь. Пухлые губы с пошлым звуком скользят по стволу, позволяя придерживаться заданного темпа. На лбу выступает испарина, и несколько соленых капель скатываются по лбу и вискам, но Чимин слишком занят, чтобы их заметить. Он сосредоточенно дышит носом, с глухим сопением втягивая влажный и густой воздух, создавая вибрацию, от которой Юнги стонет громко и протяжно, срываясь на более быстрые рывки бёдрами, стремясь освободиться от напряжения, что ломает мраморное тело. Но Чимин никуда не торопится. Проигнорировав возмущенный всхлип, смешанный с красочным ругательством, он выпускает член изо рта, прикусывает зубами живот, перебирается короткими поцелуями на грудь, притягивая Юнги к себе, и впивается в дрожащие губы, втягивая горячий язык под музыку неровного дыхания. — Ты куда-то спешишь? Юнги утыкается носом в изгиб между подбородком и шеей, припадая к пульсирующей жилке, чувствует кожей быстрое биение и стремительный бег крови. Заданный вопрос застает его врасплох — настолько банальный и до абсурдности нелепый, что хочется смеяться, но отчего-то совсем не смешно. Отвечает он хриплым рычанием. — Тогда не ворчи. Хороший секс — долгий секс. — Клянусь богом, ты за это поплатишься. — Я знаю. Чимин усмехается, опуская руку между их телами касаясь пальцами сочащегося смазкой члена, чтобы ещё раз убедиться, насколько тот твёрдый. Он соврал бы, если бы сказал, что ему не нравится дразнить Юнги и затянувшаяся прелюдия предназначена лишь для того, чтобы усилить ощущения от предстоящей разрядки. Вид разгоряченного, потерявшего контроль Юнги вырубает все предохранители. Лишившись строгости и неприступности, он выглядит до умиления хрупким и ранимым, головокружительно уступчивым и мягким, словно отшлифованный морским прибоем обломок скалистого утеса. Чимин сходит с ума от такого Юнги. Он продолжает греть ладонь горячей твёрдостью, прощупывая бешеный пульс, что стучит под подушечками пальцев, и вяло двигает рукой, сдавливая основание члена, чтобы сбросить избыток возбуждения. — У тебя есть…? Запоздалая мысль взрывается в мозгу, заставляя сердце тревожно замереть в ожидании ответа. — Верхний ящик справа. Искомые предметы находятся быстро. Удобно расположившись на коленях, Чимин проводит руками по миновским ногам, от ступней с поджатыми пальцами вверх к отливающим молочной белизной бедрам, разводя их шире. Коротко вдохнув, поднимает брошенный сбоку золотистый квадратик и разрывает упаковку. Выдавливает лубрикант на покрытые латексом пальцы, растирает его, распределяя по всей поверхности, и еще немного помещает в открытой ложбинке между ягодицами. Прозрачные капли зазывно блестят на коже вокруг колечка напряженных мышц. Чимин нервно облизывает губы, ловя в разморенном взгляде отблески удовольствия. Смотреть в глаза Юнги — все равно, что падать в бездонный колодец: ощущение полета не отпускает, даже если удается разорвать зрительный контакт. Никогда в жизни он не встречал человека с таким проникновенным, сражающим наповал взглядом. Порой ему кажется, что Юнги — единственный, кто видит его насквозь, настоящего Чимина, а не зрительную копию, которая является лишь штриховым рисунком того образа, что скрывается под покровами плоти. — Ты очень красивый. Чимин обводит пальцем плотно сжатое отверстие, ласкает крошечные складочки и аккуратно надавливает, постепенно проталкивая палец вперед, фаланга за фалангой. — Заткнись. Юнги выгибается, откидывая голову назад, и дышит через раз. Чимин плавно крутит пальцем, сгибает под разными углами, растирает и массирует, разогревая мышцы, наслаждаясь ответным трепетом внутри. Стенки входа непроизвольно сокращаются, когда он пытается ввести второй палец. — Расслабься. Юнги неожиданно чувствительный и непривычно застенчивый. На скулах расползаются алые пятна, нижняя губа прикушена, глуша рвущиеся из груди стоны, руки сжаты в кулаки, комкая сбившуюся простынь. Трогательная уязвимость лица создает непередаваемый контраст с бесстыдно раздвинутыми ногами и стекающей по бедрам смазкой. Чимин надавливает левой рукой на живот, успокаивающе поглаживает, уверенно орудуя уже тремя пальцами. Он не следит за временем, отодвинув на задний план мысли о собственном возбуждении, и продолжает терпеливо готовить Юнги: полностью выходит, ощупывая припухшие края, чтобы оценить эластичность мышц, и вновь погружается, двигаясь более размашисто и часто. Сердце оплетают незримые путы; сахарно-липкие, они надежно приковывают его к парню. Запоздало Чимин осознает: это то, что называется нежностью. Он хочет безраздельно владеть Юнги, всем целиком и каждой крохотной частичкой. Порыв настолько сильный, ошеломляющий в своей эгоистичной потребности, что Чимин сам себе кажется безумцем. Заблудившись в лабиринте путаных мыслей, он не сразу замечает, что Юнги активно помогает ему, подвиливая бедрами и самостоятельно насаживаясь на пальцы. Тихие, жалобные стоны накладываются на импульсивные толчки. Бледная кожа пестрит бисеринками пота, выглядит такой манящей и вкусной, провоцируя потребность провести по ней языком. Стянув презерватив, Чимин бросает его на пол и поспешно обхватывает пальцами подрагивающий член, крепко сдавливая основание, для пущей верности несильно, но ощутимо щипает за мошонку. Реакция следует незамедлительно: Юнги дергается, разочарованно выдохнув, и переводит горящий яростью взгляд с обмякшего органа на виноватое лицо Чимина. — Ты мне потом еще спасибо скажешь. — Я тебе потом таких пинков отвешу, что неделю сидеть не сможешь. Чимин закатывает глаза, удовлетворенно рассматривая разработанное отверстие, пока Юнги, устав ждать, развязывает сражение с пряжкой ремня. Руки отказываются слушаться, он терпит поражение по всем фронтам, но попыток не оставляет. Чимин со снисходительной улыбкой наблюдает за его потугами некоторое время, а потом, сжалившись, избавляется от вещей сам. Вернувшись на кровать, тянется за новым презервативом. Когда лактекс оказывается на своем законном месте, щедро сдобренный лубрикантом, он придвигается ближе к Юнги, дразня круговыми касаниями в сочетании с легким надавливанием. — Я серьезно, Чимин, — парень зло шипит, впиваясь ногтями в поясницу, оставляя глубокие красные борозды. — Ты заслужил. — Как ты - хорошую порку? У меня в шкафу припрятан отцовский армейский ремень, и, видит бог, я пущу его в ход, если ты не прекратишь… Договорить он не успевает, потому что Чимин, прижав головку к покрасневшему входу, одним резким и быстрым толчком погружается внутрь. От ощущения тугой узости кровь приливает к щекам. Он громко стонет, впитывая жар гладких стенок, сдерживается изо всех сил, позволяя Юнги свыкнуться с чувством наполненности. — Давай. Юнги заметно расслабляется, потянувшись за поцелуем, но в последний момент останавливается, заглядывая в глаза. У Чимина перехватывает дыхание: в нацеленном на него взгляде он видит отражение собственных эмоций и с радостью понимает, что это гораздо больше, чем минутная страсть. Он чувствует его так отчетливо: кожей, сердцем, всем своим естеством — что это дезориентирует. Помотав головой, сбрасывая наваждение, Чимин отклоняется назад, покидая желанную узость, и тут же толкается обратно, двигается размеренно и плавно, ошалело хлопая ресницами от того, как туго скользит ствол. Нет ни стремительных рывков, ни глухих ударов, от которых стучат зубы и голова бьется о спинку кровати. Он скользит размеренно, соблюдая контроль, стремясь отследить каждый момент близости. — Я не рассыплюсь, если ты будешь немного грубее, — Юнги отрывисто вздыхает, принимая на себя тяжесть улёгшегося на нём парня, и кусает его за плечо, подгоняя. — Уверен? Не хочу причинить тебе боль. — Я не такой неженка, как ты, так что не волнуйся. Чимин щурит глаза, иронично хмыкая. Раз Юнги хочет больше огня и скорости, он ему их предоставит. Подхватив за лодыжку левую ногу парня, он закидывает ее на свое плечо, придерживая одной рукой, в то время как другая фиксирует бедра, удерживая их в одном положении. Их тела сходятся под новым углом, теперь Юнги почти не успевает отходить от толчков, поглощённый отзывчивостью собственного тела. Непрекращающийся гул, нарастающий в висках, создает некое подобие вакуума, который препятствует различению окружающий звуков. Все, на что он сейчас способен, — вжаться в матрас и попытаться выжить. Чимин цепляется за него, ощущая под собой прирученную силу, и всё больше сходит с ума. Ускоряет ритм до звонких шлепков о влажную кожу, яростными толчками раздвигает мышцы и входит глубоко, нагнетая внутренний жар, срывает губами высокие стоны, не в состоянии насытиться. Секунды и минуты тают без следа. Нет ни солнца, тонущего за кромкой небосвода, ни первых загорающихся на темно-синем полотне звезд. Не остается ничего, кроме слившихся в единое целое тел. — Хренов… хренов Супермен… — в беспамятстве хрипит Юнги. Брови сходятся на переносице, а вращающее движение, которое совершает Чимин, глубокий ввинчивающийся нырок, сжимает весь его мир до крошечной пульсирующей точки. — Всегда пожалуйста. Чимин продолжает поступательно толкаться вперед, с интересом изучая лицо напротив. Чувствует, как сам медленно, но верно приближается к грани, за которой реальность стирается в пыль. Глаза затуманиваются, и он возводит их к потолку, стискивая зубы. В какой-то момент Юнги выворачивает, как от удара тока. Он едва не проезжается пяткой по челюсти Чимина, и лишь отточенная реакция спасает того от легкого сотрясения. — Господи боже… Чимин переключается на третью скорость, стремясь угнаться за удовольствием, ощущая дикую пульсацию мышц вокруг члена. Тело скручивается в упругую пружину и выпрямляется, вытряхивая душу. Он смотрит вниз и видит, что с Юнги происходит то же самое. Следом наступает оглушительная тишина, как после прогремевшего рядом взрыва. На этой самой секунде он просто перестает быть, распыляясь мельчайшими частицами по всему мирозданию. В себя Чимин приходит не сразу, сознание возвращается рывками, подсказывая, что он распластался поверх Юнги, который таранит ошеломленным взглядом белый свод потолка. — Ты как? — Не чувствую ног, а в остальном довольно неплохо. — Не думал, что стану причиной твоей инвалидности. Хотя мысленно не раз доводил до летального исхода. Чимин светит блаженной улыбкой и нехотя отстраняется, когда Юнги начинает ворочаться под ним. Он перекатывается на бок, утыкаясь носом в потную шею. Руки ощущаются как не свои, но трогать парня все равно приятно. Он гладит подрагивающие мускулы, осыпая кожу беспорядочными поцелуями. Юнги по-прежнему тихий и почти ни на что не реагирует. Это настораживает, но Чимин упорно гонит беспокойство, давя в зародыше. Приподнявшись на локте, он откидывает спутанные волосы со лба, накрывая ладонью розовую щеку. Юнги поворачивает голову, сверлит темным нечитаемым взглядом, а потом нежно проводит кончиками пальцев по костяшкам. — Теперь ты станешь еще более невыносимым, да? — Даже если и так, тебя это не должно пугать. Управу на меня ты уже нашел, — карие глаза искрятся затаенным весельем, и Чимин с облегчением выдыхает. — Черт, снова надо плестись в душ. — Мне нравится, когда ты домашний и немного растрепанный. — Ключевое слово «растрепанный», а не вот это все. Юнги выразительно вскидывает брови, указывая рукой на размазанное по груди и животу семя. Чимин переводит взгляд на себя и тихо смеется. — Тебя понести на руках, или сам дойдешь? — Засунь свое благородство куда подальше, недорыцарь. — Ошибочка, я Супермен. Юнги краснеет, выпутываясь из объятий, и злобно топает по направлению к ванной комнате. Чимин с улыбкой наблюдает за его забавной походкой и, все еще посмеиваясь, направляется следом.