Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Лена — Тёма, здравствуй! Это Лена. — Привет! Что тебе нужно? — сухо ответил Тимур. Я на секунду смешалась, но тут же продолжила бодрым голосом: — Хотела узнать, как у тебя дела? — Ты за этим позвонила? Узнать, как у меня дела? — Не только… Я знаю, что с Пашей. Тём, правда, мне очень жаль… — Лен, говори, что хотела, у меня мало времени… Подумать только… У него, видите ли, мало времени. Из-за какого-то прыща перечеркнул все наши годы дружбы, нашу любовь! Стало так обидно, что на глаза навернулись слёзы, я больше не в силах была изображать из себя довольную жизнью девочку и сказала приглушенно, с трудом сдерживаясь, чтобы не разреветься: — Даже не хочешь узнать, как дела у меня? Мне вот… может, плохо. Мы с тобой столько лет дружили, неужели я для тебя совсем ничего не значу? — Лен, у тебя что-то серьёзное… или просто поговорить захотелось? — А если просто? Если мне больше не с кем поговорить? — закричала я в трубку, выплёскивая так долго сдерживаемые страх и отчаяние. — Хорошо, говори. Что у тебя? — спокойным, примирительным голосом ответил Тимур. Что у меня? Нет, не могла я ему ничего рассказать. Ни ему, никому другому. Меня вновь охватил страх, даже думала уже бросить трубку и прекратить этот опасный и, по сути, бессмысленный разговор. Ведь, если узнает Тигр, я даже не представляю, что будет. Вообще, запрет в комнате да ещё и на цепь посадит. С него станется. — Да нет… ничего. У меня всё нормально. ЕГЭ сдала с отличным результатом. Собиралась в Москву, но… пока решила отдохнуть. Поеду на следующий год. А ты когда едешь в Москву? Уже решил, куда будешь поступать? — Я уже отдал документы. Буду учиться в Ключе, в строительном. Я была просто в шоке от этого придурка. С его способностями остаться в Ключе, и из-за кого?! Из-за какого-то недоношенного, который даже через дорогу не может перейти самостоятельно? Не-еет! Это уже был полный перебор… даже для Тимура. Я, забыв про всякую осторожность, громко воскликнула: — Ты шутишь?! Зачем тебе оставаться в Ключе? — Я должен объяснять? — Да, поняла я — из-за Пашки. Тём, но ведь это же глупо! Неужели не понимаешь — ты ему ничем не поможешь, а с поступлением в наш затрапезный институт только время зря потратишь. Кому в Москве ты потом будешь нужен с таким образованием? В престижную фирму не возьмут, максимум в какое-нибудь частное проектное бюро, ты хоть это понимаешь? — У тебя всё? Я кладу трубку. — Подожди. Хотела тебе сказать одну вещь… — Что? — Помнишь тот поцелуй? У Ксюхи на кухне… Пашка видел. Я специально это сделала… Зла была на тебя. Извини! — Что?! Что ты сказала?! — Я увидела, что он на нас смотрит, — произнесла я раздельно каждое слово, — и поцеловала тебя. Извини, мне жаль! Тимур с минуту молчал, я уже было подумала, что он отключился, потом каким-то глухим голосом, видимо я сильно сразила его своей новостью, чего, собственно, и добивалась, произнёс: — Спасибо, что сказала. Но… теперь уже не важно. Пожалуйста, не звони мне больше. — Дурак! — закричала я в трубку. — Ты заслуживаешь большего! Зачем тебе гробить жизнь, он же овощ… — Елена Сергеевна, что вы делаете? — врачиха вошла неожиданно и увидела в моей руке свой мобильник. Вот сука! — Простите, Лидия Николаевна, я только на минутку взяла ваш телефон. Мне нужно было позвонить. — Я должна буду сообщить об этом Борису Леонидовичу, — ледяным голосом училки отчеканила она, блеснув хамелеоновыми линзами. Мне надоело изображать из себя послушную девочку: — Да и хер с тобой, кошёлка старая, сообщай! Я сделаю так, что ты сама вылетишь отсюда… без выходного пособия! Думаешь, я не видела, как ты кузовки с продуктами и витамины, которые, между прочим, я должна принимать, домой таскаешь? Что, внучку подкармливаешь? С кухаркой спелись — на пару воруете? На самом деле, я ничего такого не видела, просто была уверенность, что там, где есть возможность, тащут все, в том числе и прислуга у своих хозяев. — Что?! Да, как вы… — Только попробуй ему сказать что-то, я тоже молчать не стану. Тебе ясно? — грубо схватила её за воротник халата и рывком притянула к себе. — Я спрашиваю: ты всё поняла? — Д-да, простите. — Ну вот, так-то лучше! — я пригладила ей край воротника и ласково заглянула в испуганные, уменьшанные линзами глазки. — Будешь мне давать звонить, когда скажу, дорогуша, лучше нам жить в мире. Иди, я спать хочу. — Да… спокойной ночи! — с дрожащими губами еле слышно произнесла старая мышь и быстренько ретировалась, прикрыв за собой дверь. Вот я дура! У него по всему особняку были развешаны камеры. На следующий день ко мне приставили уже другую врачиху — молодую, стриженую почти под ноль деваху с милым личиком и глазами убийцы из киношного боевика. Она занималась какими-то боевыми искусствами, видела в окно, как она рано утром тренируется на поляне: делает медленные «пассы», изображая самурая. Господи, и где он её только откопал? Мне он сделал последнее китайское предупреждение насчёт звонков. Свобода моя была ограничена — теперь я могла, кроме своей комнаты, находиться только в гостиной, где меня кормили, и библиотеке. Они находились тут же, рядом с моей комнатой, и все двери выходили в один коридор, выход из которого запирался на электронный замок. Прогулки по территории разрешались в определённые часы в сопровождении стриженного цербера. Я пробовала с ней заговорить, но она на меня так посмотрела, что попытки наладить хоть какой-то контакт с этим киборгом я сразу оставила. Для неё я была не человек, а охраняемый объект — задание, которое она исполняла. Это милое чудовище звали Олеся. И почему не Настенька? Ей бы пошло. Мне было страшно одиноко в этом огромном, роскошно обставленном особняке, куда меня привёз Борис. Я его пленница, потому что ношу его ребёнка. У них с женой нет детей и, похоже, не будет. Когда я сказала, что беременна, думала, он меня убьёт. Он следил за тем, чтобы я пила эти чёртовы пилюли. Но в тот раз у меня их с собой не оказалось, а ему наврала, что уже приняла. Я как раз только вернулась из Челябинска и мы отмечали в «Эдельвейсе» окончание школы. Были все, кроме Тимура и Ксюши. Но так даже лучше. Мне хотелось оторваться по полной, а с ними все сидели бы с похоронными лицами из-за Пашки, который после аварии уже полгода лежал овощем в местной больнице без каких-либо прогнозов на улучшение. Не понимаю, зачем мучить себя и его? И так понятно, что это конец. Жаль пацана, но что поделаешь, такова жизнь, не повезло парню. Стоит ли продолжать его мучения и истязать себя бесплодными надеждами на то, что он выйдет из комы? Ну, выйдет, допустим… и что? До конца жизни будет ходить под себя и вываливать изо рта манную кашу на слюнявчик. НЕ ПОНИМАЮ! Гуманнее было бы отключить подачу кислорода, ну, или как там это называется… систему жизнеобеспечения? Я не медик, в их терминологии не разбираюсь. А Тимур — идиот! Решил записать себя в добровольные няньки. Уверена, ему это скоро надоест. Как говорится — дружба дружбой, а свои трусы ближе к паху! Поступит на вышку, и уже некогда будет бегать к своему задохлику, появятся другие… задохлики. Он же у нас спасатель сирых и убогих. Придурок! Меня эта вся ситуация страшно бесила, и я незаметно для себя немного перебрала с коктейлями. В общем, надралась порядком. Да и не я одна — все хорошо набрались. Как я ни старалась развеселить общество, разговоры всё время опять скатывались на Пашку. Ксюху тоже жалели. Поговаривали, что они вроде бы дружить только начали. Вот это была очень интересная новость, получается, мне удалось напоследок разбить этот неразлучный голубой тандем: Тимур и Паша. Правда, что-то слабо верилось про Ксюшу, но уточнять не стала, не хотелось, чтобы меня уличили в повышенной заинтересованности. Да и смысла теперь в этом уже никакого не было, судьба всё решила за них. Вот как раз в тот вечер я и залетела. Надо мне было позвонить своему зверю! Он сразу понял, что я никакая, и тут же примчался. И таблеток у меня с собой не было. Наверное, это тоже была судьба. Беременность я заподозрила через три недели. А когда сделала тест, и всё подтвердилось, сначала испугалась, а потом обрадовалась. Дура! Решила, что он бросит свою серую мышь и женится на мне. Когда он мне пытался внушить, что замужество не для меня, мне стало ужасно любопытно, что же из себя представляет та несчастная, которую он выбрал себе в жёны. Понятно, что его брак был чисто из коммерческих соображений. Тигр и любовь — понятия суть несовместные. Очень хотелось посмотреть на эту лахудру. Но где? Я понятия не имела, где он живёт, чем занимается, где бывает. Нас связывали только короткие встречи в его джипе в Ключе да гостиница в Челябинске. Но мне вдруг совершенно случайно повезло. Это было в начале января. Я шла к Женьке и у ресторана увидела его припаркованный джип. Решила подождать, спрятавшись за угол дома через дорогу. Ждать пришлось долго — около часа. Замёрзла жутко, но терпела. Они выходили из «Рапсодии» — он и его курица. Маленькая, в короткой норковой курточке, с прилизанной головкой и в квадратных очках! У нас что… нашествие очкастых мышей? Боже, как же нежно он её поддерживал, чтобы она, не дай бог, не поскользнулась на тоненьких, как у кузнечика, ножках и не проломила свою тупую башку. И рожа у него в этот момент была не как у тигра, а как у лакея, который хочет получить чаевые за усердие. И это МОЙ ТИГР?! Значит, про брак он мне всё наврал! Я для него действительно была резиновой куклой для его животных извращений. Нет, я ничего не понимала. Я же в сто раз… да что в сто, я в тысячу раз лучше этих бледных поганок. Тогда почему они, а не я? Ладно, Стас со своей очкастой молью, даже Тимур, мой преданный рыцарь, и тот меня бросил. Что не так с этим миром? Почему посредственность предпочитают красоте? Когда сказала Тигру про беременность, он страшно разозлился. Думала, что прикончит меня прямо в машине, но он быстро взял себя в руки и сказал, чтоб ничего сама не предпринимала. Ха! Я и не собиралась, чувствовала, что теперь это мой большой козырь. Он позвонил через неделю, сказал, что меня заберёт водитель. Я запаниковала: а вдруг меня сейчас увезут в клинику и вычистят? И прощай все мои мечты! Нет, не станет он избавляться от своего ребёнка. А вдруг ему, вообще, не нужен ребёнок? Я не знала, что он решил, и мне стало реально страшно. Вдруг он вообще хочет от меня избавиться? А что, вполне в его духе. Всю дорогу я себя накручивала, не зная, что меня ждёт. Так страшно мне ещё никогда не было. Я уже жалела, что вообще всё это затеяла. Нужно было самой потихоньку сделать аборт, но сейчас об этом думать уже было поздно. Его новый водитель (старого после того случая с наездом я больше не видела) привёз меня за город в дачный посёлок, в его загородный дом. Ничего так себе домик: три этажа, кремовый сайдинг, огромные окна из тонированного стекла, похожие больше на витрины; фасад второго этажа — балкон с навесной крышей, с боковой лестницей. Это архитектурное чудо окружало не менее чудесное творение дизайнерской мысли — обширная площадка, переходящая в идеально подстриженный газон с разбросанными по нему клумбами, деревцами, кустарниками, альпийскими горками, прудиком с фонтаном-античной девой и беседкой, увитой плющом, с обеих сторон и по всей территории хвойный лес. Всё это было сказочно красиво, вот только мне было не до красоты — меня трясло от страха. Ему ничего не стоило прикончить меня и похоронить под какой-нибудь сосной. Пока доехали, я была уже еле жива — зуб на зуб не попадал от картинок моей кончины, которые рождались в голове, одна ужаснее другой. Молчаливый охранник проводил меня до дверей и передал домработнице. Та отвела меня в комнату, оборудованную под медицинский кабинет, где сухопарая врачиха с маской до очков в роговой оправе подтвердила мою беременность. Затем с той же тёткой-домработницей мы поднялись на лифте на второй этаж. Она постучала в одну из дверей и ввела в просторную, шикарно обставленную комнату. У огромного, во всю стену окна в лёгком летнем костюме из бежевой марлёвки стоял Тигр. Он встретил меня довольно приветливо, даже предложил зелёный чай с пирожными. Но что-то в его взгляде было не то. Это был совсем другой, незнакомый мне человек — не мой тигр. То, что он мне потом объявил, совершенно не совпадало с моими предположениями. Убивать меня он и не думал (зря тряслась всю дорогу), он продиктовал мне свои условия. Не предложил, а именно продиктовал — без права выбора. Его жена после неудачной беременности больше не могла иметь детей. И он решил оставить нашего ребёнка себе. Моего согласия не спрашивал. Решение было таково: я подписываю договор на отказ от ребёнка, он взамен после того, как я рожу, устраивает мне в Москве обеспеченную жизнь — квартиру, машину, обучение в МГУ, счёт в банке с кучей нулей. Всё это с одним дополнительным условием: я забываю о нём и о ребёнке навсегда. Если бы он вообще мне ничего не предложил взамен ребёнка, а только это своё устное условие, я бы согласилась не раздумывая. Слишком хорошо его знала и очень хотела жить. Но мой Тигр был благородный тигр, а ребёнок мне и самой был не нужен. Ну, какие дети, когда я только закончила школу и собиралась учиться дальше! Эта сделка для меня была как неожиданный выигрыш в лотерею, оставалось только потерпеть несколько месяцев, выносить и родить здоровое чадо… иии… свинтить в обеспеченную жизнь, где я буду свободна и вольна делать все, что захочу! И в этой своей новой жизни я пошлю ко всем чертям и родителей, и Тигра, и Тимура. Но это всё в будущем, а сейчас… Сейчас мне предстояло весь срок до родов жить в этой роскошной загородной тюрьме, где со мной будут постоянно несколько охранников, домработница, скорее, домоправительница, врач, горничная, кухарка и садовник. Кухарка с садовником были супружеской парой, а горничная — их дочерью. Жили они обособленно, со мной практически не общались, только по необходимости. Да и остальные тоже вели себя, словно я невидимка. Три раза в неделю водитель привозил из города продукты и мои заказы, если я хотела чего-то особенного из еды, или одежды, или косметики. Правда, мои заказы проверялись цербером. Если она считала, что для ребёнка это вредно — вычёркивала. Тигр приезжал раз в неделю посмотреть, как я. Бывало даже, что мы проводили вместе несколько часов: обедали, гуляли, разговаривали и… всё. Ни о каком сексе теперь не могло быть и речи. Теперь я была не женщиной, а инкубатором, в котором выращивалось его драгоценное яйцо. Я понятия не имела, каким образом он уладил с родителями вопрос моего отсутствия. На мой вопрос сказал, чтобы я об этом не волновалась. Надеюсь, что он их не убил. Шутка. Но с него станется. Связаться с ними, да и с кем бы то ни было, я не могла — общение с внешним миром для меня было закрыто. Ежедневно до полудня мной занималась Олеся: осмотр, взвешивание, уход за моим драгоценным тельцем, массаж, гимнастика, бассейн. Остальную часть дня и особенно вечер я умирала от скуки. Читать надоело, мелодрамы про мытарства бедных тупых золушек, которых спасал случайно подвернувшийся добрый принц-олигарх, уже набили оскомину. Ужастики и прочие ранящие мою «тонкую душевную организацию» фильмы были запрещены. Тигр сам выбирал то, что «полезно» для инкубатора. Прогулки по лесу с «киборгом» были, скорее, принудительной обязанностью, а не удовольствием: чувствовала себя кроликом в компании голодного питона. Она всегда шла немного позади меня, и я спиной чувствовала её бесстрастный, холодный взгляд. Я тупела, толстела и превращалась в индейку, которую откармливают для рождественского стола. Тимур На дворе октябрь… Осень в этом году слякотная, с ветрами, с затяжными холодными ливнями и серым, унылым небом. Всё, как в моей душе — серо и беспросветно. Учусь в строительном на факультете архитектурного проектирования зданий и сооружений. А что? Чем не профессия для мужика? Буду заниматься архитектурой в своём городе. Не так уж и плохо. Отчим с мамой даже были рады, что я не поехал в Москву, а остался с ними. Ну, или делали вид, что рады. Раньше-то только и разговоров, что о Москве да престижном вузе, типа МГИМО или МГУ. О Пашке мы почти не разговаривали, да и дома я почти не жил: уходил утром, а приходил вечером. Всё свободное время сидел рядом с Пашкой в его палате. Лето было уже на исходе, шёл восьмой месяц его «заточения», когда он, наконец, вышел из комы. Утром позвонила тётя Нина и сообщила, что Паша «вернулся» в два ночи… и без меня. А я так мечтал в этот момент быть рядом! Я тут же вызвал такси и примчался в больницу: теперь у меня был свободный пропуск посещений и для больничного персонала я уже был как родной. Ксюха, кстати, тоже добилась своего: пропуск ей выписали где-то в начале лета. Она приходила обычно после четырёх — часа на два. Я на это время уходил в больничную кафешку или бродил по дорожкам больничного парка. Понимал, что веду себя глупо, но сделать с собой ничего не мог: этот человек с некоторых пор стал мне крайне неприятен. Ксюха тоже не горела желанием со мной встретиться, в общем, мы оба старались не пересекаться. Ситуация, конечно, глупейшая, но мне было плевать, встречались они там или нет, моё место возле Пашки, и точка. Проснётся, тогда сам решит — нужен я ещё ему или нет, а я сделаю всё, чтобы быть ему нужным. Я много думал: не могло так быть, чтоб в одночасье он меня променял на какую-то там Ксюшу. Тем более, что теперь я знал причину: наш дурацкий поцелуй с Ленкой. Мы оба оказались заложниками этой ситуации, этой ебучей подставы. Если бы я тогда не сбежал, когда увидел их с Ксюхой, если бы подошёл… Если бы, если бы… Да, возможно, мы бы орали бы друг на друга, возможно даже подрались… Но тогда бы сразу всё прояснилось, и не было бы никакой Ксюши, не было бы того вечера, когда он шёл от неё… Ничего бы этого сейчас не было. Выходит, виноват во всём я один, всё из-за моего идиотизма! Ебучий ты урод, Тёма! Тогда я влетел в вестибюль больницы и сразу остановился как вкопанный: увидел Пашкину мать. Она стояла у окна и плакала. Моя радость вмиг испарилась, уступив место тревоге. Пашка был в полном порядке, никаких особых отклонений врачи не выявили, кроме одного — он ничего про себя не помнил и тётю Нину не узнавал. Это уже был другой Пашка — неразговорчивый и испуганный, как затравленный зверёк. В этот же день его перевели в отделение психиатрии, и с ним начали работать специалисты. Но всё оставалось по-прежнему: он всех боялся и ни с кем не шёл на контакт. Меня он тоже не узнавал. Я надеялся, что мне удастся хоть немного улучшить его состояние с помощью кристалла, но и это не помогло, хотя кристалл опять начал «работать». Я дожидался, когда Пашка днём уснёт, и сжимал кристалл в его ладони. Свечение было. Вот только Пашка, проснувшись, оставался прежним. Память не хотела возвращаться. Налаживать с ним дружбу по-новой я должен был сам. И я старался, как мог. Мы выходили на прогулки в больничный парк. Сначала он сидел больничной коляске, потом ему разрешили ходить самому. Я рассказывал ему всё, что приходило на ум: про нас в детстве, про школьные годы, про разные проделки, которые мы вытворяли вместе, про летние каникулы в деревне у бабушек. Он почти всегда был безучастен к моим рассказам, просто слушал и молчал, иногда бросая на меня растерянные взгляды. Он меня НЕ ПОМНИЛ! Тёте Нине было проще: Пашка почти сразу стал относиться к ней, как к своей маме. Это понятно: на то она и мама! Правда, мамой он стал называть её не сразу и обращался на «вы», но это было поначалу. Потом всё вошло в норму. Отца он тоже начал звать папой. Постепенно уходила его болезненная настороженность. Он ничего не помнил, но с удовольствием слушал тёть Нинины рассказы о нём. Смотрел фотографии и улыбался. Правда, улыбка была растерянная, какая-то беспомощная. Глядя на него в эти моменты, у меня сжималось сердце. Так хотелось его прижать к себе, защитить. Я не выдерживал и выходил в коридор. Самое поразительное то, что у Пашки вдруг открылись способности к точным наукам. Раньше он никогда не был большим знатоком математики, в физике вообще плавал. Я никак не мог ему элементарно объяснить, почему лампочка горит, или почему самолёт летит и не падает… Да целая куча была этих «почему». Например, его разум напрочь отказывался понимать, почему люди не падают, если земля круглая. Как мы, вообще, ходим вниз головами? Для него всё было из области его любимой фантастики. И при этом он дураком совсем не был, просто в его голове это никак не укладывалось. Он, скорее, был лириком, чем физиком, и всю жизнь терпел от меня насмешки на эту тему. Да и сам вместе со мной смеялся. Ему было проще с зелёными человечками: он точно знал, что они давно гуляют по нашей планете и живут где-нибудь в Марианской впадине или в Бермудском треугольнике. Таким был мой Пашка. И вдруг он стал решать сложные уравнения и задачи по высшей математике, тригонометрии. Обложился учебниками по физике. Зависал на физико-математических сайтах, чего-то там выискивая, с кем-то переписываясь. Это был не мой Пашка. Такого Пашку я не знал. И ещё… он очень сдружился с Ксюшей. В отличие от меня, она решила пропустить этот год и поступать в следующем, вместе с Пашкой. Когда она приходила к нему, я сразу становился лишним, он со мной почти не разговаривал. А ходить она стала часто, и он её ждал. Со мной же он обращался, как с приятелем, который хоть и был предположительно другом, но особого доверия не вызывал. Он меня просто терпел. Мне даже казалось, что не приди я или, вообще, перестань ходить — он даже не заметит. Был — был, ушёл — ушёл. Невелика потеря! Тётя Нина меня успокаивала, говорила, что нужно время, что он обязательно всё вспомнит, но время шло, а ничего не менялось. Я, по-прежнему, в его новой жизни не играл никакой роли. Теперь Пашка уже дома. Я иногда его навещаю, но для него — стал никем.