Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Паша У меня сегодня особенный день: мне ответил Вадим Николаевич Троицкий. Он профессор одного очень известного московского университета, куда я рассчитываю поступать в будущем году. Он возглавляет кафедру прикладной космонавтики. Таких умных людей я ещё не встречал, да и с ним познакомился заочно в интернете. Я отослал ему несколько своих работ в рамках учебной программы факультета, и вот наконец-то получил ответ. Хвалить он меня не хвалил, но написал, что у меня есть все шансы поступить и учиться на его кафедре. Ух! Аж, дух захватило! Скорей бы Ксюха пришла, так хочется с ней всё обсудить! Есть одна проблема… пока ещё проблема. Мне нужно закончить школу. Я подал заявление на сдачу экзаменов и ЕГЭ экстерном. Такого в их практике ещё не было, поэтому, где-то там наверху этот вопрос решают. А я готовлюсь. У меня напряги с русским и литературой, вот Ксюха меня и подтягивает. Вступительные на вышку — русский, математика и информатика. За последние два предмета моя голова не болит, а вот русский — это проблемка! Хотелось бы высший бал по ЕГЭ, но как получится — не знаю. Но надеюсь, что справлюсь. Хотя я посмотрел свои оценки в школе… Это какой-то пипец! По математике куча трояков! По русскому и литре — так же. Нифигасе! Я что, раньше был полным лохом? Когда мы с мамой пришли в школу с заявлением на экстерн, на нас смотрели, как на умалишённых. Вот тогда и показали мне электронный журнал успеваемости, мои, так сказать, достижения. Заявление приняли только через две недели, когда я прошёл несколько контрольных тестов по учебной программе. Моя училка-математичка Любовь Петровна чуть в обморок не грохнулась, когда я решил задания несколькими способами за полчаса. Потом с красными пятнами на лице ещё два часа гоняла меня по всей учебной программе за три последних года. С физиком Иван Борисычем было попроще. Он дал мне задания с прошлогоднего ЕГЭ. Дал и ушёл на урок. После вернулся, забрал листки и опять ушёл. Я сидел и не знал, чего мне делать дальше — идти домой или ждать его. Он вообще у нас странный: не от мира сего. Вроде с нами, но мыслями точно в другом месте. Вот и со мной так же. Я, прождав полчаса, уже собрался уходить, когда он зашёл в кабинет. — Сам всё решал? «Нет, бля, с инета срисовал!» — Ну, да… сам. Могу рассказать детально. — Не нужно, уже наслышан от Любови Петровны про твои математические достижения. Он покопался у себя в портфеле и достал какую-то потрёпанную книжку с заклеенным скотчем переплётом. Полистав, ткнул пальцем в страницу: — Вот это сможешь решить? — он округлил карандашом номер задачки по квантовой механике и протянул мне учебник. Я взглянул на обложку. Это был сборник задач по теоретической физике для студентов первого-второго курса. Учебник был старый, ещё семьдесят второго года. Я занимался по учебнику Ивлева за две тысячи восьмой и уже много чего в нём порешал, но хвалиться не стал. Вопрос про «сам всё решил?» меня разозлил, нахрена было уходить, чтобы потом спрашивать? Я что, двоечник, которому нужна тройка за четверть? Чё за идиотские вопросы? Терпеть этого не могу! Бесит! Ответил: — Попробую. — Можешь взять домой, как решишь, приходи, я посмотрю. Тогда и поговорим. Он отметил ещё две задачи. — Эти тоже попробуй. — Это же программа ВУЗа! — съехидничал я без доли ехидства в голосе. Так… сам для себя, потешиться — первую задачу уже пробежал глазами и в голове само собой выстроилось решение. Ничего сложного — работы на пару-тройку минут. — У меня несколько учеников осилили, так что пробуй. Здесь нужны базовые знания, вот и посмотрим на твою подготовку. Искать решение в интернете не советую, я сразу пойму. А вообще, я бы тебе советовал с нового года вернуться к учёбе. Весной вместе со всеми сдашь ЕГЭ. Подумай! «А не пошёл бы ты… со своими советами! Поймёт он! Вот же, блин, страна советов! Все советуют! Так… тихо, Паша! Дыши и успокаивайся. Волноваться мы не бу-у-дем. Волноваться нам нельзя-яя! Считаем до десяти-и… Раз… два… …десять! Вдох… выдох… Всё, как учили… Молодец! Спокойненько вдыха-а-аем — выдыха-а-аем! Фух! Всё нормально!» Возвращаться в школу я не планировал — пока был не готов. Мне трудно давалось общение с людьми. Преподов я не помнил, но они ни о чём и не спрашивали, видно, мама заранее с директором поговорила, попросила, чтобы не лезли с расспросами. Но всё равно смотрели как на уродца в Кунсткамере. Это было неприятно и бесило. На секунду представил, как бы меня принял класс, и на душе стало совсем тошно. Нет! Мне такого зоопарка точно не надо. Лучший вариант — заниматься дома. По английскому отец уже нашёл репетитора, начну ходить к ней с нового года три раза в неделю. Вот с русским всё не так гладко. Пишу без ошибок, но почему пишу именно так, а не иначе, объяснить не могу, нужно штудировать правила. Теперь понимаю, почему русский язык называют великим и могучим. Там сто-о-олько правил, мама дорогая! Но делать нечего — будем постигать. Запоминаю я быстро, только вот времени маловато. С литрой намного проще. Я просто слушаю аудио и занимаюсь своими делами, могу даже уравнения в это время решать. Оно всё равно запоминается. Базаровы, Безуховы, Раскольниковы, Болконские, Чацкие, Толстые, Пушкины, Достоевские… и иже с ними — все разложены по полочкам в моей черепушке и ждут своего часа. Мне было легко общаться с одной Ксюхой. Сначала, как и ко всем, я относился к ней настороженно, но потом привык. Она приходила и, не обращая внимания на мою неприветливость и молчание, щебетала как птичка обо всём подряд. Рассказывала про школу, про своих друзей, причём, так смешно показывала их в лицах со всеми их повадками и манерами разговаривать, что я невольно тоже начинал улыбаться. Я уже знал всю её тусовку — Женьку с Толиком, Машу с Сергеем — две пары. У них были отношения. Только Ксюша была одна. Я как-то спросил про её парня. Оказалось, что её парнем был… я. Я-яя?! Вот это номер! Выходит, что… Что из этого выходит? Стоп-стоп! Волноваться мне запретил психиатр. Ксюха, видно, поняла моё состояние и быстро перевела разговор на другую тему. И я был ей благодарен. Мне как-то стрёмно было об этом говорить, пока я был не готов к таким разговорам. Вообще не представлял себя чьим-то парнем, а Ксюху обижать не хотелось. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Но поверить — поверил. Ведь она единственная из всех друзей (если они у меня были)ко мне приходила, ещё когда я лежал в коме! Не считая Тимура, конечно. Если у нас с ней были отношения… выходит в той жизни я был в неё влюблён? Блин, вот так сразу мне это даже представить трудно. Пока эта мысль — для меня сложная мысль. Пока мы её думать не будем. Мой психиатр запрещает мне напрягаться и думать о том, что меня может тревожить. Сейчас моя задача — восстановление. Это он мне так говорит. Не нужно излишне напрягаться, чтобы пытаться что-то вспомнить. У нас с ним есть программа восстановления моей «в хлам пораненной психики». Вот по ентой самой программе я и живу — не напрягаюсь. Ксюша очень смешливая и всегда готова мне помочь, чего бы ни попросил: или позаниматься, или сходить куда-нибудь. Я пока боялся выходить один на улицу. По улице передвигался, как астронавт по Луне: с опаской. Города не помнил совершенно. И про аварию тоже. Как со мной всё случилось, вкратце рассказал отец. Но дороги и машины вызывали во мне какой-то животный ужас, подсознание начинало бить тревогу, стоило мне только шагнуть с тротуара на зебру. Как только нужно было перейти на другую сторону улицы, у меня начиналась паника. Это было не только страшно, но и ужасно стыдно, мне же не пять лет. Я понимал, как это глупо и смешно выглядит со стороны, но поделать с собой ничего не мог. А Ксюха всё понимала и относилась к этой неоднозначной ситуации спокойно, не смотрела, как на придурка, просто крепко брала за руку, и мы шли с ней бок обок эту сложную для меня полосатую дистанцию. А выходить в город было надо. Кроме репетитора, ещё ходил на сеансы к психиатру и психологу. Правда, отец, когда был в городе, сам меня возил, но постоянно он жил в Москве, в Ключ приезжал только по делам фирмы: он был владельцем адвокатской конторы… что-то вроде этого, я не вдавался в подробности. А теперь часто приезжал ещё и из-за меня. С мамой у них отношения были не очень, поэтому, мы встречались на нейтральной территории. Мама была не против, но я видел, что ей это не слишком нравится. О причине их разрыва мне так никто и не рассказал, молчали оба. Да я и не спрашивал, решил, что потом само всё со временем выяснится. Сейчас моей задачей было вспомнить всё про себя — все восемнадцать лет моей жизни. Но пока про свою прошлую жизнь я знал только со слов мамы, Ксюхи и моего так называемого «друга детства» Тимура. Вот про нашу с ним дружбу, вообще, странно. Как мы могли с ним подружиться? Нет, не так. Как я мог с ним дружить? Вот так будет правильней. Подружиться в ясельном возрасте можно с кем угодно, это фигня. Кто себя, вообще, в таком возрасте помнит: что делал и с кем вместе на горшке сидел? А вот то, что мы вроде бы с ним все наши — ну, сколько там?.. — четырнадцать или пятнадцать, допустим, лет были почти неразлучны, так крепко дружили… это ваще атас! Тимур совершенно не мой человек, мы с ним абсолютно разные! Когда он приходит, я, вот честно, даже не знаю, о чём с ним говорить. И он себя ведёт не лучше, как будто не к другу пришёл, а денег взаймы попросить — ни рыба ни мясо. Когда меня ещё не выписали, он приходил каждый божий день и сидел возле кровати по несколько часов. Придёт, сядет и молчит. И этот его напряжённый взгляд… Хотелось отвернуться, с головой накрывшись одеялом, настолько его взгляд меня доставал. Или, что ещё хуже, начнет рассказывать разные случаи из нашей с ним общей жизни — детской, школьной, как мы проводили время в деревне на летних каникулах. Я ужасно от него уставал, от этих его скучных, сбивчивых рассказов, больше похожих на выдумку. Слушал и не верил. Вернее, не так. Тогда я, вообще, себя чувствовал, как будто марсианин среди землян. Мне хотелось тишины и покоя, хотелось полежать и подумать о себе и обо всём. А он не давал — вечно торчал рядом и раздражал меня ужасно своей какой-то фанатичной назойливостью и постоянным страхом в глазах. Видно боялся, что я его прогоню. Я, как мог, старался избегать смотреть на него, сидел в инете или просто отворачивался к окну, или даже, что уж совсем было верхом неприличия с моей стороны, поворачивался набок и засыпал. Первое время я страдал сонливостью: мне давали какие-то успокаивающие, и у меня весь день было полудремотное состояние. Проснувшись же, вновь наталкивался на его настороженный взгляд. Меня это бесило до ужаса, но обижать Тимура не хотелось, да и не за что было, он ведь не виноват в том, что меня раздражает его присутствие. В душе я даже чувствовал вину за то, что так отношусь к этим его «самым лучшим побуждениям». И от этого постоянного чувства вины я ещё больше на него раздражался. Получался какой-то замкнутый круг! Сейчас я уже выписался из больницы, и теперь Тимур ходит ко мне домой. У меня нет ни охоты, ни возможности выделять время на пустые разговоры ни о чем, я усиленно готовлюсь к сдаче ЕГЭ, и он это прекрасно видит, и все равно тупо чуть ли не через день «навещает друга». Сказать, чтобы не приходил — не могу, просто надеюсь, что человек, в конце концов, сам всё поймёт и перестанет меня мучить своими визитами. Но пока что не понимает, и эта фигня продолжает тянуться. В общем, отношения с моим «другом детства» у меня не складываются от слова совсем. Наверное, раньше я был другим, потому что сейчас ни о какой дружбе с этим странным пацаном не может быть и речи. Да и была ли она, вообще, эта самая дружба, что-то я сильно сомневаюсь. Не мой он человек. Другое дело — Ксюха. С ней легко и просто общаться. Мне даже кажется, что она мне опять начинает нравиться… не просто как друг. Но об этом пока рано говорить, надо сначала мозги поставить на место. Да много чего ещё надо. Не хочется находиться в замкнутом пространстве всю оставшуюся жизнь. Я должен, обязательно должен всё вспомнить. Только вот, как и когда это произойдёт, сколько времени ещё должно пройти — никто мне сказать не может. Мои доктора-«психи» меня успокаивают тем, что со временем память должна вернуться, а времени у меня достаточно — вся жизнь впереди. Сейчас главное спокойно адаптироваться в окружающей обстановке и «наживать» новые события, которые и станут моими воспоминаниями. Ну… как-то так, если переиначить их пересыпанные медицинскими терминами наставления на простой, понятный язык. Тимур После занятий опять пошёл к Пашке. Это было тяжкой, принудительной обязанностью. Принудительной — терпеть мои визиты было для него, тяжкой — для меня. Я видел, с каким трудом он меня терпит, но ничего с собой поделать не мог. Ноги сами несли к Пашкиному дому. Он стал моим наркотиком. Если не увижу два дня — начинается ломка. И я опять шёл. По пути придумывал темы для разговора, перебирал в голове разные варианты, и все они были тупые и никчемушные. Не было в моей жизни никаких особых событий, ничего такого, что могло его заинтересовать. Да, я учился в универе, ходил на лекции, сдавал зачеты, но вся моя жизнь была сосредоточена не на учебе, хотя она протекала вполне нормально, а на Пашке. Лишь одно было важно, лишь одно имело значение — мой Пашка. И то, что он должен меня вспомнить. Я приходил, садился на стул возле окна и… молчал. Пашка, дежурно мне улыбнувшись, возвращался к своему занятию — что-то искал в инете, что-то писал, иногда задумывался, откинувшись на спинку кресла и по своему обыкновению приложив палец к нижней губе, затем вновь начинал стучать по клавиатуре. Я сидел и не мог оторвать от него глаз, и не мог придумать, о чем бы с ним поговорить, как обратить на себя внимание. Тишина звенела, напряжение просто зашкаливало. Вот и сегодня так же. — Чем занимаешься? — Для школы задачки решаю. Подкинули вот… — Физика? — Ну… да. — Понятно. Может, помощь нужна? Он посмотрел на меня мельком и тут же отвернулся. Мне стало неловко, как будто сказал что-то неприличное. — Паш? Может, отложишь на время? Пошли в город… прогуляемся, в кафешку зайдём? — Не… — мотнул он головой, не отрывая глаз от монитора, — Скоро Ксюха должна прийти, дождаться надо. Хочешь, телик пока посмотри, там, вроде, хоккей должны показывать. Он сидел, подогнув под себя одну ногу и быстро, не глядя, что-то набирал на клавиатуре. Льняные вихры, как обычно по всей жизни, больше не торчали во все стороны. Виски и затылок уже обросли атласным ёжиком, спереди короткий, редкий чубчик. У меня иголками закололо подушечки пальцев: так хотелось провести ладонью по этому ёжику. Но я не смел. За столом, весь углубившись в своё занятие и не обращая на назойливого и до смерти надоевшего гостя никакого внимания, сидел совсем другой Пашка — не мой. — Ладно, Паш, я пойду. Домой надо. — Угу. Щас… провожу. Погоди минуту. — Да сиди… я сам. Я, кивнув на прощание светлой макушке, пошёл в прихожую и начал обуваться. Пашка через минуту вышел следом. Плечом привалившись к стене и обескураженно почёсывая затылок, наблюдал, как я вожусь со шнурками. Натянул куртку и… стою. Не ухожу. Просто стою и смотрю на него. Он тоже стоит и… ждёт. Ждёт, когда я уже двину на выход. Пока сидел и смотрел на его «ёжик», вдруг пришло понимание того, что в наших с ним отношениях ничего не изменится. Все в прошлом, вернуть ничего невозможно. И тот мой Пашка, он тоже остался там — в прошлом. Этому, новому, я никогда не стану тем, кем был, я ему неинтересен, более того, моё назойливое стремление быть рядом ему в тягость. Поэтому, больше не приду. Если бы ко мне ходил три раза в неделю такой вот «друг», тупо сидел и сверлил взглядом спину… я бы уже давно послал его далеко и надолго. У Пашки ещё ангельское терпение, не гонит и не возмущается. Вот и сейчас тоже. Терпеливо стоит и ждёт, когда уже я скроюсь за дверью. Но я всё не уходил. Стоял и смотрел. Хотел запомнить эту щуплую с выпирающими ключицами и худыми руками фигурку, запечатлеть в памяти каждую черточку моей любимой мордахи, моего суслика. «Прощай, Паш!» — Ладно, Паш, пока. Пойду. — Ага, давай. «Похоже, Господь выполнил все твои желания. Пашка очнулся. Живой и здоровый. А больше ты ничего не просил. Осталось только одно — не мешать ему жить. Я постараюсь! Нет, сука, ты не постараешься! Ты это сделаешь! Ты уже это сделал! Теперь вали!»