Дом(II) Я помню вкус твоих губ

В квартире было темно, похоже, Глеб уже спал. Разделся, стараясь не шуметь, и на цыпочках прошёл на кухню, плотно прикрыв дверь. Очень хотелось чаю, а ещё посидеть, перебирая в памяти каждый момент нашей с Пашкой встречи: каждую мелочь, каждую Пашкину улыбку, каждое слово. Сказать, что я был взволнован… Да я просто разрывался от переполнявшего меня возбуждения. Хотелось смеяться, прыгать, орать во всё горло от бушующей во мне радости. Господи, я наконец был счастлив! Все мои чувства, все эмоции бурлили и рвались наружу. Как же трудно сдерживаться! Но мою драгоценную тайну нужно тщательно скрывать, Глеб ничего не должен заподозрить. Я опустился на диванчик и закрыл лицо руками, стараясь успокоиться и привести дыхание в норму. Скрипнула дверь: на кухню зашёл Глеб и остановился в дверях, разглядывая в темноте мою согбенную фигуру. — Тим, ты чего тут сидишь… без света? С тобой всё в порядке? Я отнял руки от лица и посмотрел в его сторону. — Нормально всё. Чё подскочил? Иди ложись. — Да нихера не нормально! Я тут с десяти часов мечусь, места себе не нахожу — куда бежать, где тебя искать? Опять не позвонил, и телефон не отвечает — вне зоны… — Глеб, очень тебя прошу, давай без вот этого всего, а? Телефон ещё на лекциях отключил, потом забыл про него. — Про меня тоже забыл? Я у тебя здесь что, вместо мебели? Тебе похуй, что мне не всё равно, что с тобой — живой ты, или, может, уже грохнули? Я поморщился от досады и ответил вполголоса, с трудом подавляя раздражение и понимая его правоту: — Что за семейные разборки, Глеб? Мне что, пятнадцать лет, что ты так волнуешься за мою безопасность? Встретил приятелей, в кафе посидели, с чего ты кипиш поднимаешь? Иди спать, пожалуйста, я посижу, чаю выпью и лягу. Иди! — Что происходит, Тимыч? Мы вместе живём, или ты сам по себе? — Глеб опустился возле меня на корточки и взял за плечи, стараясь заглянуть в глаза. — У нас всё нормально? Просто — скажи? Он спросил это тихим голосом с нотками тревоги, граничавшей с отчаянием. Это было ещё хуже, лучше бы кричал. Я поморщился, снял с плеч его руки, встал и подошёл к окну. — Глеб, у нас всё нор-маль-но! Не сиди на полу, замёрзнешь. Иди, пожалуйста! — Не знаю, что происходит, но вижу, что что-то случилось. Ты таким раньше не был. Но раз ты говоришь, что всё нормально — поверю. Он поднялся, постоял, глядя на мою спину, и я услышал его дрогнувший полушёпот: — Я пойду. Не сиди долго. Конфорку включи, чайник уже остыл. — Иди. Я скоро, — ответил ровным тоном, с трудом выдавив его из себя, потому что всё, что сейчас говорил, было ложью. Я был ею опутан с ног до головы. Мы оба изо всех сил старались делать вид, что у нас всё нормально. Нормально… Какое отвратительное, лживое слово, за которым кроется большая проблема, но ты не хочешь её озвучить и на вопрос: «Как дела?», отвечаешь: «Всё нормально!» Моё уединение было нарушено, и разрушена аура волшебства. Я не мог вспоминать ни о чём, когда рядом был Глеб. Не хотел. Это был мой храм, моё святилище, и вход посторонним туда был закрыт. Я не мог смешивать мою любовь, моё сокровище с моей реальной жизнью. Да, наши отношения с Глебом меня тяготили, но они были, и я должен был с этим мириться, раз тогда не ушёл. Я должен был с ним считаться, но, чёрт возьми, как же меня это сейчас раздражало, как хотелось побыть одному! Но я не один и должен сдерживаться. Мы с Пашкой только-только нащупали общие точки соприкосновения. Это всё было так хрупко, так непрочно. Мне необходимо было это сохранить и не дать никому уничтожить эти тонкие, едва проклюнувшиеся ростки наших новых отношений. Значит, нужно играть. Нужно стать «обычным» и быть очень осторожным. И я изо всех сил старался делать вид, что всё нормально, опутывая ложью себя и Глеба. Чай греть не стал. Выпил воды из фильтра, снял с себя всю одежду, сложив её на диванчике, и пошёл в душ. Глеб ждал и сразу прижался ко мне, как только я лёг. Я обнял его и поцеловал в висок. Моё тело ласкали, нежили, покусывали, опускаясь всё ниже. Я молча позволял делать ему всё. Я терпел ласки, терпел минет. Стараниями Глеба с трудом, но всё же смог возбудиться. Глеб, не доводя минет до завершения, оседлал меня и осторожно стал насаживаться на полувозбуждённый член, рукой направляя его в себя. Я терпеливо поглаживал его бёдра, с трудом перенося эту пытку. Такого секса у нас ещё не было. Это был полный пиздец! Но я не сопротивлялся: пусть делает, что хочет. Я был виноват, и это было наше с ним примирение. Это была моя Голгофа, начало моей новой, двойной жизни. Понятия не имел, сколько я так выдержу, но то, что это ведёт к концу и, возможно, очень скорому, понимал отчетливо. Не зависимо от того, получится у меня сблизиться с Пашкой, вновь стать его другом, или нет, последняя стараница нашей с Глебом истории была уже почти дописана, дело осталось за финалом. Мне лишь оставалось попытаться смягчить расставание. Удастся ли? Завтра мы с Пашкой опять договорились встретиться. Он предложил вместе съездить в картинг-клуб, покататься на картах. Я там ни разу не был, но это было не главное. Мне всё равно, куда идти с Пашкой, главное — с ним! И опять проблемой был Глеб. Нужно было что-то придумать, что-то сказать ему, почему меня опять весь вечер не будет дома. Но что — я понятия не имел. Утром мы собирались в универ и вели себя, как ни в чём ни бывало, хотя я нет-нет, да и ловил на себе короткие, настороженные взгляды своего любовника. О вчерашнем не говорили. Наскоро позавтракав, вышли из дома. Я продолжал напряжённо придумывать себе отмазку на вечер, но ничего в голову не приходило. Погода стояла прескверная: с утра лил дождь и дул порывистый, холодный ветер, обрывая побуревшую листву с деревьев. В такую погоду не погуляешь. Неожиданно выручила Катерина. Ей после обеда должны были привезти какую-то навороченную «прихожую»: она вчера её купила в мебельном салоне на Тихорецкой. Но поскольку Кет не выносила присутствия посторонних людей в доме, сборкой мебели попросила заняться Глеба, пообещав ему взамен шикарный ужин. Глеб у нас был известный мастер на все руки. Звала и меня, но я сразу отказался, сказав, что с удовольствием побуду дома один в тишине. Мы ещё похохмили на эту тему, по поводу «любителя посидеть в одиночестве», и отправились на следующую пару. Пашка предложил заехать за мной в четыре. Домой я не мог его пригласить по понятным причинам: в глаза сразу бросались все признаки того, что живу не один, причём, не просто живу. Наша с Глебом кровать ясно указывала на моё враньё, а ведь я утверждал, что ни с кем не встречаюсь. Что и говорить, я прекрасно понимал, что хожу по тонкому льду, который в любую минуту может под нагромождением моей лжи проломиться. Прекрасно помнил мудрую, банальную фразу: «Всё тайное становится явным», но пока ещё не представлял, как разрулить создавшуюся ситуацию. Мне необходимо было время, чтобы закрепить отношения с Пашкой. И ещё я понимал, что расставание с Глебом — дело ближайшего будущего. Жить с одним, а всей душой рваться к другому — я так долго не протяну. Но мне хотелось это сделать так, чтобы остаться с ним пусть не в дружеских, но более или менее нормальных человеческих отношениях. Хотелось максимально «смягчить удар» от расставания, которое для Глеба будет тяжёлым испытанием, ведь, в отличие от меня, Глеб питал ко мне настоящие чувства. Не хотелось остаться в памяти Глеба последним подонком, да и, к тому же, он мне тоже был не чужой. Я чувствовал за него ответственность, знал, что без моей поддержки ему будет трудно справиться с финансовыми проблемами. Жить ему негде, а лишних денег на съём квартиры, пусть даже в пригороде, у него нет. Да и за многое, хоть он учился на бюджете, в универе нужно было платить. Это и дополнительные факультативы, практика и ещё хрен знает чего. Его смешной стипендии не хватит даже на прокорм, не говоря уже обо всём прочем. Я собирался постепенно подвести его к мысли о расставании, и так, чтобы он продолжал жить в нашей однушке. И ещё планировал оставить ему денег. Задачей это было трудновыполнимой, Глеб, человек гордый, после разрыва мог вполне послать меня с моей помощью, но при правильном подходе — возможной. Из дома я вышел к назначенному времени и уже через несколько минут увидел Пашкино ауди, заруливающее в наш двор. Я не стал ждать, пока он подъедет, а побежал навстречу, махнув приветственно рукой. Дождь лил стеной, и пробежав несколько метров, я уже порядком вымок. Пашка затормозил возле меня и открыл дверь, впуская в тёплый салон. — Ну, ты даёшь! — вскинулся он, протягивая мне упаковку салфеток. — Чё не подождал возле подъезда? — Там дальше тупик, тебе потом не развернуться, — оправдывался я, лыбясь Пашке и обтирая салфеткой мокрое лицо. Мы уже выехали на трассу, как вдруг Пашка повернулся ко мне: — Слушай, Тём, я чёт сомневаюсь насчёт картинга. Там хоть и крытый трек, но сейчас всё равно сыро и сквозняки. После твоего «душа», боюсь, ещё простуду схватишь. Давай как-нибудь в другой раз, а сейчас поехали в Салтыковские бани. Там хамам, бассейн, — он хохотнул. — Отдохнём, погреемся, в бильярд поиграем. Для такой погоды — самое то. Ты как, не против? Я ещё как был не против. Обожал всё, что связано с баней, сауной. Любил попариться, поплескаться в бассейне. Это была классная идея. И я, конечно, согласился. Правда, через магазин: нужно было купить пару приличных боксеров. Я их в повседневке любил не очень и обычно носил простые семейки… хе-хе. Пашка обрадованно кивнул и уже перестроился на нужное направление, как вдруг я вспомнил о прошедшей ночи и о Глебовых «отметинах» на своём теле. Меня бросило в жар. Я ещё посидел с минуту, тупо глядя перед собой и приходя в нормальное состояние… — Паш, вообще-то, знаешь, по правде говоря, сауну люблю не очень… Жарко там, а я плохо переношу жару. Может, поедем куда-нибудь в другое место? — Куда? — озадаченно глянул на меня Пашка. — В аквапарк тогда? Да-а… Аквапарка мне сейчас точно не хватало… Хрен редьки не слаще! — Да, нет. Если честно, мокнуть не хочется. Давай просто посидим где-нибудь. Ну, или где бильярд есть. Поиграем. — Давай, как скажешь. Тогда поедем в Ролл Холл на Тульскую. Там много чего есть: и бильярд, и посидеть, и на роликах можно покататься. Был там? — Пашка опять быстро глянул на меня, отвлекаясь от дороги. — Неа, не был. Ролики — это классно. Уже хочу, поехали! — я хохотнул и довольно поёрзал в кресле, уже предвкушая удовольствие. Настроение, слегка притушенное неприятными воспоминаниями, опять подскочило. Я, то и дело, поглядывал на довольную Пашкину мордаху, не переставая улыбаться. Весь мир казался одним большим праздником. Пашка снова глянул на меня: — А ведь ты мне так и не сказал… — Не сказал что? Спрашивай, чё хочешь, я — твоя энциклопедия! — весело хохотнул я, развернувшись к Пашке вполоборота. — Помнишь, я спрашивал: с кем ещё встречался кроме Ксюхи? Моё веселье мигом испарилось. От Пашкиного вопроса сначала окатило ледяным душем, а потом облило кипятком. Мысли лихорадочно запрыгали, вбивая в панику. Мозг отказывался работать в нужном направлении, упрямо подсовывая картинку: озеро, зелёная палатка — шатёр Шамаханской царицы, наш сумасшедший секс и… Пашкины слова, сказанные при первой встрече на Арбате: «Вкус помню…» Я был в полном ахуе и подавленно молчал, не представляя, что ему ответить. Пашка же смотрел на дорогу и не торопил — ждал. — Паш… Может, у тебя как-то случайно с кем-нибудь было? Я ничего такого не помню. Ты и с Ксюхой, в общем-то, не так давно дружить начал. Может, было с кем, только ты ведь был не любитель о своих похождениях рассказывать… даже мне. Я про тебя ничего такого не знаю. — Странно… Ты ничего не путаешь? Ксюша мне говорила, что мы с ней вместе уже давно. Рассказывала много чего. Тут он круто повернул руль, уводя в сторону машину от опеля, пытавшегося нас подрезать. — С-сука! Тебе чё, повылазило, козёл? Куда, нахер, прёшь, мудачина? — и, выправив руль, повернулся ко мне: — Вот же, блядь! Сам не нарушаешь, так какой-нибудь дебил норовит в тебя въехать. Убил бы барана! «Спасибо тебе, мужик!» — мысленно поблагодарил я ушлого водилу, чуть не столкнувшегося с нами на скорости. Пашка сосредоточился на дороге, и я выдохнул. Больше мы эту опасную для меня тему не возобновляли. И тут же задумался, с нарастающим возмущением вспомнив Пашкино последнее замечание: «Ксюша мне говорила, что мы с ней уже давно…» «Вот сучка! И что она ему, интересно, плела про их «давнюю дружбу»? Получается, меня тут и рядом не стояло? Любовь у них, сука, была невъебенная! Первая, бля!..» — Тём, ты чего набычился? Из-за того хмыря, что ли? Брось, я таких «водил» затылком чую. Я его ещё раньше в боковое заприметил, поэтому быстро среагировал. Нормально всё, не парься! Щас уже скоро доедем! — не отрывая глаз от дороги, успокаивал меня Пашка. — Да не… Просто немного очканул от неожиданности. Из-за дождя и так видимость нулевая, а тут ещё этот гонщик, бля! Куда, нахуй, лезут? Права на рынке покупают? — я усмехнулся и похлопал Пашку по коленке. — Не беспокойся, я уже в порядке! — улыбаясь, ответил я, как можно беспечнее. Но раздражение не проходило. Настроение улетучилось, как будто его и не было. Ксюху хотелось убить, расчленить и растереть в пыль. Для меня она была серьёзным препятствием на пути к Пашкиному сердцу, к возобновлению наших отношений. Я ещё не знал, что буду с этим делать, чувствуя своё бессилие что-то изменить. По крайней мере, пока. Только вот сколько продлится это «пока», не представлял. «Ладно, не будем «гнать коней». Успокойся и не при буром! Ты ему ещё даже другом не стал. У тебя самого рыло в пуху, да ещё в каком! Разберись сначала со своими баранами, а потом уже про Ксюху будешь думать, еблан-торопыга!» Ролл Холл оказался отличным местом для отдыха. Чего тут только не было: боулинг, бильярд, лазертаг, игровые автоматы, роллердром, не говоря уже о магазинчиках со всякой всячиной и «очагов общественного питания» от ресторанов и кафе с серией «Люкс» до Макдональдсов и забегаловок с фастфудами для быстрого и недорогого перекуса. Мы начали с небольшого уютного кафе, так как оказалось, что оба после лекций не успели пообедать. Чтобы опять не заморачиваться, кто будет платить, я предложил вполне демократичный способ: для начала скинулись в общий котёл. Казначеем назначили Пашку. Я про себя хмыкнул и чуть не прыснул вслух, припомнив его рюкзак, доверху набитый мятыми пятитысячками. Чего он с ними тогда делал, для меня так и осталось загадкой. В тот раз на мой резонный вопрос Пашка только зло зыркнул и ничего не ответил. Да-а… Как будто было в другой жизни… Время проскочило незаметно. Мы отлично покатались на роликах, поиграли в боулинге, часа на два зависли в бильярдной и опомнились, только услышав характерное урчание пустых желудков. Деньги, кстати, тоже закончились. Мы выбрали другое кафе, где народа было поменьше. Расположившись возле панорамного окна с видом вечернего города, начали изучать меню, предложенное подошедшей официанткой — женщиной хорошо за сорок с усталой приклеенной улыбкой. Пашка, посмотрев ассортимент блюд, спросил: — Чего будешь заказывать? — А ты что выбрал? Мне всё равно, могу то же, что и ты. — Давай тогда по солянке. Ты как, любишь первое? — Отлично! Давно, кстати, не ел. — Во-во! Мне даже иногда кажется, что я её и раньше любил. Я внимательно посмотрел на Пашку, но промолчал. Может, он не только про солянку помнит? Интересно, хоть какие-то картинки из прошлого всплывают в его голове или нет? — А на второе и десерт что возьмём? — Паш, я всеядный. Правда! Заказывай, что хочешь — себе и мне. Я согласен заранее. — Окей! К нам вновь подошла официантка. — Ну как, ребята, сделали выбор? — Да. Нам две солянки, два стейка с овощами и спаржей, на десерт клубнику со сливками, лимонный фреш, бутылку минералки и… кофе. — он посмотрел на меня. — Тём, тебе какой? — Мне чёрный без сахара. — Значит один чёрный и один со сливками. И с сахаром. Женщина пометила себе в блокнотике и посмотрела на нас в явном замешательстве. — Молодые люди, у вас большой заказ… Пожалуйста, давайте сразу рассчитаемся. Пашкино лицо окаменело и пошло пятнами. Я быстро достал карту и протянул её официантке. — Паш, всё нормально, я заплачу, — успокаивающе кивнул я ему, предупреждая, судя по Пашкиному выражению лица, явно назревавший взрыв возмущения. Но Пашу уже понесло. — Послушайте, уважаемая, — вполголоса со сдерживаемой яростью начал Пашка, — мы, по-вашему, похожи на босяков или, я не знаю, проходимцев? Вы что себе позволяете? — и ко мне: — Убери, я сам расплачусь, — и снова к несчастной, раскрасневшейся тётке: — Пригласите администратора! И поторопитесь — мы ждём! Несчастная официантка развернулась и торопливо ушла в сторону кухни. — Паш, зачем так всё усложнять? Тут ведь всякий народ ходит. Видать, были уже случаи, что уходили, не рассчитавшись. А платить-то ей! Знаешь, какая у них зарплата? Копейки. А работа, сам видишь — собачья. Пашкин взгляд полыхал от негодования. Он готов был продолжить свой взрывоопасный монолог. Я попытался его успокоить, накрыв его руку своей. — Паш, дыши, ну? Вдох-выдох… вдох-выдох! Успокойся, она не хотела нас обидеть, просто это обычная, проходная кафешка, ты к таким не привык. Ты же у своего Марио только бываешь, а там, во-первых, другой уровень, а во-вторых — ты там свой. Согласен? — Никогда бы не подумал, что меня можно принять за чмошника, который пожрёт и слиняет, не расплатившись. Если бы не ты, я б их тут всех урыл. Блин, даже жрать расхотелось. Слушай, может, пойдём отсюда? Видеть всю эту быдлятину не могу! — Можно и пойти, но заказ мы уже сделали, а ещё ты администратора вызвал, забыл? — Да мне похер! — не унимался мой новый Пашка, — Щас позвоню Марио, он тут быстро всех на уши поставит. Харчевня, бля! — Слушай, кончай залупаться! Нормальная кафешка, чё ты хочешь? Тут за день миллион таких, как мы, проходит. Уследишь за всеми? Паш, пожалуйста, просто забудь, и давай спокойно поедим. Она не хотела тебя обидеть, просто здесь не самый высокий уровень, согласен? — Ладно, уговорил. Не хочу портить тебе настроение. Так хорошо день провели, и на тебе: «Утром деньги — вечером стулья!» Блядь, ноги моей ни в одной харчевне больше не будет! Я смотрел на Пашку и не узнавал. Паша — барин! От прошлого пофигиста Пашки ничего не осталось. Это был другой, избалованный обеспеченной жизнью мажорик. Откуда столько гонора, столько высокомерия у ключевского босяка Пашки Снегова, который мог с утра надеть шиворот-навыворот мятую футболку, да так и проходить, особо не заморачиваясь, весь день, не обращая на такую мелочь никакого внимания. Сейчас передо мной сидел пышущий праведным гневом оскорблённого самолюбия «dandy лондонский» в эксклюзивном прикиде: кашемировом белом пуловере с выглядывающим воротничком рубашки от модного дизайнера, трендовых джинсах с прорехами в нужных местах и с неброским Rolex с тускло поблёскивающим платиновым браслетом из-под тёмно-синей манжеты. К нам стремительно подошёл администратор — тёмноволосый, тучный мужчина средних лет в сером с искрой костюме, с тонкими усиками а-ля Людовик XIV над верхней губой и полными печали светло-серыми глазками. В руках он держал продолговатую коробку с изображением бутылки. — Добрый вечер, господа! — поприветствовал он нас и, слегка наклонившись к набычившемуся Пашке, произнес наиприятнейшего тона голосом: — Господин Снегов, я прошу прощения за бестактное поведение моей работницы. Она работает недавно и ещё не научилась отличать приличных людей от прочих посетителей. Смею вас уверить, она уже уволена! Ещё раз дражайше прошу прощения за допущенную бестактность, и давайте забудем это маленькое недоразумение. А в качестве компенсации — ужин от нашего заведения и вот эта бутылка итальянского вина в подарок со всем уважением. Похоже, что администратором тут был сам хозяин. «Да-а! Паша-то наш, оказывается, ба-альшой человек, известная личность! Кто бы мог подумать! Вон, чуть носом до Пашкиных вихров не достаёт… шапито, блин!» — И передавайте от меня привет вашему родственнику, господину Марио. Мы с ним старые, добрые приятели. Надо же, в моём кафе и такой конфуз! Пожалуйста, не рассказывайте ему об инциденте, он же уничтожит меня своими насмешками. Сейчас я распоряжусь — потороплю ваш заказ. Хорошего вечера, господа! — закончил он свою блистательную речь, протянув Пашке вино в красивой упаковке. — Ничего не нужно, — небрежно отодвинул тот рукой коробку. — Мы уходим! — Пашка приподнялся и выжидающе посмотрел на меня. Я молча наблюдал эту отвратительную сцену и не двигался. — Но… господин Снегов… — снова начал мужик, всё ещё не теряя надежды уладить конфликт миром. — Прошу понять, это просто досадное недоразумение. Уверяю вас, персонал будет проинструктирован самым строжайшим образом. Мне очень жаль, поверьте! Я больше не мог выносить этот фарс и вмешался: — Хорошо, несите заказ, — и посмотрел на Пашку. — Я думаю, мы всё же примем извинения и останемся поужинать, — и к мужику: — Спасибо. Оставьте вино и несите солянку. Мужик с облегчением сунул мне в руки злосчастную коробку и, пробормотав: «Один момент, господа!», колобком покатился в сторону кухни. Через пару минут оттуда вышли два парня с подносами и начали заставлять наш столик тарелками. Поставили перед нами одуряюще пахнущую солянку, кроме этого блюдо с заливным, по греческому салату, сметану, какой-то соус с зеленью, паштетики розочками и горку поджаристых румяных тостов — комплимент от заведения. Мы посмотрели друг на друга, и Пашка победоносно хмыкнул: — Один-ноль в нашу пользу! — Ну, и нахрена ты весь этот цирк устроил? Тётку из-за тебя уволили. Чё, просто так пожрать нельзя было? — Тём, я не быдло. И прощать такого никому не намерен. И мне начхать, что это забегаловка. У него, кстати, одни забегаловки в городе, у Иванова этого. Я его сразу узнал. Знал бы, что это его харчевня, ни за что сюда не сунулся. Приятель, бля, Марио! Он у Марио су-шефом раньше работал. И с треском вылетел, когда его команда на званый ужин вместо форели на гриле подала горбушу. Был охуительный скандал. Один из гостей, мужик из администрации президента и приятель Марио, позвонил ему на следующий день и, смеясь, рассказал об этом, как об анекдоте. Марио чуть удар не хватил. Отец его потом валерьяновкой с коньяком отпаивал. Мы посмеялись, и я всё-таки настоял, чтобы Пашка ещё раз вызвал этого Иванова и попросил, чтобы официантку не увольняли. Я знаю, как трудно в Москве найти работу, когда тебе уже за сорок. Возрастной ценз ставит большой крест на таких гражданах. Если ещё и без высшего, то очень трудно куда-то устроиться. Сейчас даже дворниками русских не берут. Зачем, когда есть Равшаны за полцены. Москва не для всех мама родная, кому-то она — увы! — злая мачеха. Домой я вернулся в одиннадцатом часу. Глеба ещё не было. Повезло! И ещё я порядком вымотался. И ещё завтра у меня зачёт по Основам теории градостроительства. Надо было «полистать» кое-что в инете, но сил не было. И ещё хотелось «переварить» впечатления от такой неоднозначной встречи с Пашкой. И от самого Пашки, которого я каждый раз для себя открывал по-новому. Единственное, что было для меня однозначно и бесспорно — я буду за него бороться. Меня не волновали его новые закидоны и хуевыверты в характере. Всё это были отпечатки его новой жизни. В душе, я это знал точно, он всё тот же, прежний — мой заморыш, мой язвительный дрыщ и задохлик, мой любимый суслан. Никому не отдам! Нахрен всех «ксюх»! Он мой! А с Глебом я решу. Просто нужно ещё немного времени.