Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Пашка зашевелился, пытаясь высвободиться из моих объятий: — Пошли, Тём, домой! Не нужно никуда ходить, — и, кивнув в сторону, добавил с ухмылкой: — Сейчас вон толпу зевак соберём. В отдалении стояли трое бабулек и с неодобрением смотрели на наш живописный «дуэт». Я чертыхнулся, подхватил Пашку за поджатые от холода ягодицы и подкинул на себя. Пашка айкнул и уцепился мне за шею. — Держись крепче, обезьянка, и шлёпки не потеряй! — Эй, полегче! За обезьянку ответишь! — Обязательно! Сначала тебе горчичники на пятки поставлю, чтобы босиком по морозу не шастал. Пашка пробурчал что-то нечленораздельное и шмыгнул носом. В лифте я его отпустил, но тут же притянул к себе в распахнутые полы пуховика. Пашку мелко трясло от холода, а меня одолевал целый букет эмоций: беспокойство за Пашку, злость на Пашку, щенячий восторг от Пашкиного безрассудного поступка. «Сейчас придём, сразу в ванну загоню отогреваться, и в постель! Пусть отоспится, а то с утра шлындает невесть где! Вот какого хрена выскочил в одних подштанниках? Испугался, что уйду? Выходит, я ему нужен! Господи, ты есть!» После приёма горячей ванны Пашка устроился в кресле, закутавшись по самое горло в мягкий кашемировый плед. Я приготовил его любимый молочно-медово-смородиновый чай и устроился в кресле напротив, попивая кофе и поглядывая на раскрасневшегося от горячего питья суслика. Пашка, нет-нет, и тоже бросал в мою сторону короткие взгляды. О произошедшем никто не заговаривал: чувствовались какие-то скованность и стеснение, витавшие в воздухе. Наконец он отставил кружку с недопитым чаем и посмотрел на меня: — Тём, давай-ка, перебирайся ко мне насовсем! Нафига тебе это задрипанное жилище — твоя хата? И потом… я уже привык, что ты со мной живёшь, а? — склонив голову набок, он состроил просительно-уничижительную гримасу, ну, типа, шрековский кот. Меня же бросило в жар от Пашкиных слов. Это был большой прорыв в наших отношениях, но радоваться ещё было рано. Я понимал, какое испытание меня ждёт впереди: жить с ним под одной крышей и… всё. А мне после сегодняшних событий уже было мало просто его видеть, хоть и попросил, опрометчиво попросил, позволить мне быть просто рядом. Я боялся даже представить, чем всё это может закончиться, ведь Пашка, эта заблудшая в лабиринтах собственной памяти овечка, ещё не был готов к «новым» отношениям. Я даже не знал, как он ко мне относится, кто я для него, что он вообще думает и чувствует. Хотя… он ведь меня не оттолкнул, ему не были противны мои ласки. Но это пока что ничего не значило, возможно, он просто пытался проверить себя, свои ощущения. И всё же это был прорыв! Неделю назад я и мечтать о таком не мог. Надо было соглашаться, а там будет видно. Впереди маячил Новый год, и я очень надеялся, несмотря на Пашкино решение уехать в Ключ, что мы встретим его вместе. Не бросит же он меня здесь одного! Несмотря на то, что внутри бушевал буран чувств, и я готов был орать и прыгать от радости, моё лицо оставалось непроницаемым — не дрогнул ни один мускул. Конечно, я сдержался и не выдал себя неимоверным усилием воли. Неторопливо поднеся чашку ко рту, сделал ещё глоток и спокойно спросил: — Ты уверен? Не передумаешь? — Неа! Не хочу жить один, — подавляя зевоту, ответил Пашка сонным голосом, отрицательно мотнув головой. Он совсем разомлел от чая: часто смаргивал и тёр глаза, борясь с накатывающей дремотой. — Хорошо, Паша, давай попробуем. Тогда ты сейчас идёшь спать, а я еду собирать вещи! Поднимайся, пойдём наверх, уложу тебя. — С чего это? — разом встрепенулось моё наказание, — Я с тобой поеду! — Паш, куда ты поедешь? Заснёшь по дороге. Обещаю, что через два часа вернусь с вещами. Машину одолжишь? — Ладно. Будильник заведу. Если через два часа не вернёшься — заявлю об угоне, — скорчил он язвительную рожу, изо всех сил тараща слипающиеся глаза. — Договорились! — усмехнулся я, поднимаясь из кресла. — Пошли, шантажист! «Шантажист» завернулся в плед и, зыркнув на меня из-под взъерошенной чёлки едучим взглядом. Зевая во весь рот, потрусил наверх. Я хмыкнул и отправился следом, стараясь не наступить на волочащийся за засыпающим на ходу упрямым суселом край «императорского шлейфа». Пашка упал на заправленную постель, натянув до макушки многострадальный плед, высунул суслячью лапку и крепко ухватил меня за запястье. — Посиди немножко рядом, а то я не засну. «Ну вот что с ним делать, с этим провокатором? Какое «посиди»? Я же сейчас опять приставать начну, не утерплю». Меня от одного разомлевшего вида этого капризного субъекта начинало «уносить» далеко-далёко в страну Возбуждению. «Он что, специально?» Этот глупый, доверчивый ягнёнок не понимал, что со зверем, который сидит у меня внутри и при виде его невинной тушки становится опасно необузданным, шутки плохи. Этот самый зверь уже рвался наружу, чтобы сожрать непонятливую наивную овцу, смакуя каждый кусочек, долго с урчанием и причмоком обгладывая каждую хрупкую сахарную косточку. — Ладно, посижу, засыпай! Только руку отдай назад, она мне ещё пригодится, — превозмогая внутреннее напряжение, попытался я улыбнуться. Пашка в ответ ещё ближе притянул мою руку и подложил вместе со своими себе под щёку, вынудив сидеть внаклонку — позе, совершенно не располагающей к комфорту. У моего суслика явно начали проявляться садистские наклонности. — Паш, ты уморить меня хочешь? Мне так сидеть неудобно, я долго не выдержу. — Тогда ложись рядом. — Что, мне сегодня не переезжать? — Отдохнём и вместе потом съездим, заберём твоё барахло. Чё торопиться, ты и без него прекрасно обходишься. Не хочу, чтобы ты без меня… ложись… поспим… потом… — уже в полусне, крепко сомкнув веки, пробормотал мой упрямец. Я вздохнул и осторожно прилёг с краю, стараясь максимально отодвинуться от источника раздражителя моего спокойствия. Пашка уже спал, мирно посапывая своим, даже во сне выражающим упрямство, носом. «Вот ведь… уродится же такая ягодка на свете! Ягодка-малинка, блин!» — думал я, не отрывая повлажневших глаз от любимой мордахи. Подождав, пока он уснёт покрепче, осторожно высвободил руку из его цепких лапок и лёг поудобнее, с нежностью глядя на до мурашек любимое лицо. «Вот за что мне такое наказание? Ну что в нём особенного? Обычный парень, причём, с довольно мерзким характером. Вредный, колючий, как ёжик, язва несусветная, но… такой родной, такой мой! Как вот без него? Да никак! Только с ним, только рядом! Никуда больше не отпущу и никому не отдам — сам буду мучиться! Пусть другие любят хороших, покладистых, а мне нужна моя «заноза», моё недоразумение! Моё любимое исчадие ада!» Я тоже незаметно задремал. Паша Опять мне снилась моя баскетболистка. Она показалась из густой туманной завесы. Вернее, обрисовался только её тёмный силуэт. Потом из-за туч выглянуло солнце и осветило высокую, спортивную фигуру яркими лучами. Солнце слепило глаза, не давая разглядеть мою незнакомку, её лицо. Вокруг стеной стоял густой лес и откуда-то из глубины доносились всплески воды. Я не видел, но точно знал, что неподалёку есть водоём — река или озеро. Девушка подошла совсем близко, мягко взяла меня за руку и потянула за собой. — Идём! — прошептала она едва слышно. Скорее даже, по движению губ я понял, что она сказала. — Куда ты меня ведёшь? — Не бойся! Идём, увидишь! Мы пошли по тропке вглубь сумрачного, окутанного туманом леса и вскоре вышли на берег озера. Я практически ничего не видел, просто шёл, ведомый моей спутницей. Когда шелест деревьев сменил плеск воды, я понял, что мы вышли к озеру. Я откуда-то точно знал, что это озеро. Мне даже казалось, что я уже был здесь раньше. Не один, а с кем-то. Воспоминание было призрачным, как ощущение дежавю. Но оно было приятным. Меня как будто окутало теплом. И почему-то вдруг тоскливо засосало под ложечкой, как будто у меня было что-то светлое, большое и тёплое, но оно исчезло, я его потерял. И ощущение потери было так явно, что у меня от тоски по чему-то перехватило дыхание и на глаза навернулись слёзы. А девушка всё вела меня куда-то, не оборачиваясь. Наконец, мы остановились и она прошептала: — Смотри! Ты его помнишь? Я таращил глаза, силясь хоть что-то разглядеть, но ничего не увидел — сплошная серая пелена. Девушка отпустила мою руку и вдруг тоже исчезла. Мне вдруг стало страшно одиноко, так одиноко, что захотелось взвыть — громко и протяжно, чтобы криком разорвать ненавистные серые клочья тумана, в котором я уже задыхался. А потом упасть в траву и умереть от тоски по тому — светлому, которое я не смог сберечь, а без него мне жить больше не хотелось. Вдруг до моих ушей донёсся шёпот: — Иди сюда, не бойся! Я протянул вперёд руку и сквозь туман пошёл на голос. Сизые клочья вдруг стали расползаться, и я начал различать стволы деревьев с высокими кронами и на поляне очертания чего-то, похожего на большой купол. И именно оттуда до меня опять донеслось: — Ну, иди же, не бойся! Подошёл ближе. Это был огромный зелёный шатёр. Я отодвинул полог и вошёл внутрь. И тут же попал в кольцо рук. Я поднял голову и посмотрел, кто меня обнимает. Это был Тимур… мой Тёма. Он чуть отстранился и спросил с ласковой улыбкой: — Ну что? Вспомнил меня, узнал? — А где та девушка? — Какая девушка? — он продолжал улыбаться. — Ну та, баскетболистка? Или… это что, был ты? — Ну, конечно, я! — А почему я тебя раньше не мог увидеть? Я вывернулся из его объятий и стукнул кулаком в грудь, вмиг почувствовав себя обманутым и обиженным от того, что со мной, как с котёнком игрались, а я так долго мучился неизвестностью, ничего не видя из-за плотной завесы серого тумана. — Ты от меня специально прятался? — Паш, я не прятался, — он снова меня обнял, — Просто ждал, когда ты меня вспомнишь, а ты не хотел. — Неправда, тебя не было! Где ты был? — я попытался опять вывернуться, но Тимур ещё крепче прижал меня к себе и прошептал, ласкаясь губами возле уха: — Я всё время был рядом — с тобой. Просто ты меня не видел, не хотел видеть. Малыш, я так сильно по тебе соскучился! — Не уходи больше, ладно? — прошептал я в ответ, уже перестав вырываться из его объятий и непроизвольно поднимая подбородок — подставляя шею для его поцелуев. Мне вдруг показалось, что ко мне снова вернулось то тёплое, большое и светлое. Оно проникло внутрь меня и заполнило всего до последней клеточки. И спокойно и хорошо, как будто меня долго не было дома, и вот я вернулся. — Иди сюда, — прошептал Тимур и, потянув меня за руку, осторожно опустил на просторное ложе рядом с собой. Я плавился в его объятьях, а он целовал и целовал, неторопливо освобождая себя и меня от одежды. И вот мы лежим уже совершенно обнажённые. Тимур приподнялся и рассматривает моё тело, и в его глазах столько любви и желания, что у меня захватывает дух и мгновенно накрывает жаркая волна возбуждения. Я закрываю глаза и вдруг ощущаю, как тысячи рук начинают меня ласкать, не пропуская ни миллиметра кожи, проникая в самые потаённые места, наполняя низ живота и пах жгучей, сладостной истомой. Я превращаюсь в одну сплошную эрогенную зону, чутко реагирующую на каждое новое прикосновение. Моё разгорячённое от ласк тело взрывается россыпью мелких фейерверков от прикосновений и жаждет быть распластанным, распятым и поверженным. Мне мало. Я хочу большего. Я хочу слиться и раствориться навсегда в моём мучителе. Я хочу его так сильно, что мои вены разбухли от напора бурлящей в них крови, член распирает от острого желания, и он вот-вот уже готов взорваться… Тимур склонился между моих широко распахнутых бёдер и властным жестом хозяина обхватил изнывающий от нетерпения член, медленно погружая его в тёплое лоно рта… то заглатывая, то опять выпуская на волю и проводя влажным языком по всей длине ствола, не оставляя без внимания чувствительную головку. Он заставлял извиваться моё, лишь ему подвластное тело… и так раз за разом, продолжая сладкую пытку. Наконец он сжалился: мягко приподнял подрагивающие, мокрые от пота бёдра и плавно вошёл внутрь, целиком заполнив меня собой. Это ощущение наполненности было так правильно и естественно, так долгожданно и восхитительно, что я, не в силах больше сдерживаться, закричал от переполнявшего меня счастья. И это был крик радости и облегчения. Я так долго желал этого! Моё тело так долго томилось в ожидании своего господина. А его поршень уже начал своё неумолимое движение, то плавно выходя, то резко вколачиваясь в моё изголодавшееся нутро, жадно принимающее своего хозяина. Он не давал своему покорному рабу ни секунды передышки, рождая внутри всё новые и новые волны возбуждения, то поднимая в немыслимую высь, то бросая в бездонную пропасть. Наконец мы — мокрые, стонущие и полуживые от сладкой пытки, подошли к высшей точке наслаждения, и наступивший оргазм поглотил нас обоих, изливая наше семя, заставляя биться наши тела в конвульсиях всепоглощающего танца страсти. Мы умерли и возродились вновь — очищенные и обновлённые; уставшие, и счастливые, и воссоединённые навечно! Тимур Проснуться меня заставил резкий удар в грудь. Я открыл глаза и приподнялся, пытаясь понять, что это было. Рядом сидел Пашка — всклоченный, с дрожащими губами, с лихорадочным блеском в злющих глазах, со сжатыми до белых костяшек кулаками. — Паш, ты чего? Что с тобой? — Гад ты, гад! Извращенец! Ты… Ты… Ненавижу тебя! И я тут же получил ещё один удар — в живот. Мои натренированные мышцы сиюминутно рефлекторно отреагировали на нападение, превратившись в непробиваемый стальной щит, и Пашкина вероломная агрессия не нанесла моему торсу большого урона, что, кажется, его ещё больше разозлило. Пытаться понять, чем вызвана истерика, а это, походу, была именно она, просто не было времени. Я сгрёб рычащее и вырывающееся чудовище поперёк туловища и с силой прижал к себе. — Тихо-тихо, малыш! Успокойся! Всё хорошо! — Ты… т-ты… Его била дрожь, по щекам катились слёзы. Он их смаргивал и стряхивал, мотая головой, ни на минуту не прекращая биться в кольце моих рук, словно раненый тигрёнок, рыча и скаля зубы, пытаясь куснуть меня в плечо. Вид взбесившегося суслика был до ужаса страшен и до жути смешон. Я чувствовал, что мои силы на пределе, сам сейчас начну или рыдать, или смеяться, уже сообразив, что эту внезапную вспышку спровоцировало какое-то неприятное сновидение. И, по всей видимости, он только что проснулся: на щеке алела вмятина от подушки. Поскольку руки были заняты, и я не мог обороняться от его оскаленного рта, так и норовившего цапнуть меня либо в сонную артерию, либо куда ещё, что окажется в зоне досягаемости, решил действовать любыми доступными в этой экстремальной ситуации средствами. Извернулся и сам куснул его в щёку. Не рассчитал: укус оказался сильнее, чем я планировал. Пашка взвизгнул от острой боли и… обмяк, сразу успокоившись. На месте укуса выступили кровяные крапинки, обозначив чёткий отпечаток зубов. Щека начала наливаться багровым румянцем и распухать. Я мысленно обругал себя кретином и немного ослабил захват, до конца не выпуская всё ещё разгорячённое потасовкой тело. Пашка ошарашенно смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескались боль пополам с изумлением, держась ладонью за пострадавшую щёку. И тут его прорвало. Он уронил голову мне на плечо и разрыдался как ребёнок, жалобно поскуливая и подвывая. Вот тут я струхнул не на шутку. Таким безутешно рыдающим видел его только в Безвременье. Но сейчас-то что? Что за горькие рыдания сотрясали моего стойкого оловянного солдатика, что он там в своём идиотском сне увидел такого страшного? Я чувствовал себя совершенно беспомощным, уже забыв, с чего всё началось, забыв совсем не лестные эпитеты и трёхэтажные маты, которые, словно стрелы, градом летели в меня полусонного. Успокаивающе поглаживая его по торчащим со сна волосам, тихонько постукивал ладошкой по вздрагивающей спине и приговаривал: — Пашунь, ну, чего ты? Ну, прости меня, долбодона, не рассчитал малость. Больно, да? А мы щас мазькой смажем и пластырем заклеим, завтра и видно не будет. Ну, не плачь, солнышко моё, успокойся. Всё хорошо, всё хорошо… Я бережно прижал его голову к плечу, обнял и начал баюкать, покачиваясь из стороны в сторону. Пашка вздрагивал всё реже, постепенно успокаиваясь. Рыдания утихали, сменяясь протяжными, а затем прерывистыми, редкими всхлипами. — Водичку будешь? — Ды-дда! — выдохнул Пашка вместе с очередным всхлипом. Я протянул руку к тумбочке за пластиковой бутылкой. Открыл её за Пашкиной спиной и, осторожно оторвав его от плеча с насквозь промокшей в этом месте футболкой, поднёс ко рту горлышко бутылки. Пашка сделал несколько глотков и посмотрел на меня. А я виновато — на него. Зрелище было, конечно, ещё то. Зарёванное, с припухшими от слёз глазами лицо, пунцовая, распухшая в месте укуса, обозначившегося воспалённым отпечатком зубов, щека. В Пашкиных глазах стояла горькая обида и ещё что-то очень нехорошее, направленное на меня. Я не понимал, в чём я провинился, почему он смотрит на меня, как на врага, ведь всего какой-то час назад всё было хорошо, он даже предложил переехать к нему… Что же он увидел во сне? Пашка резко отвернулся, потом отодвинулся и лёг, отвернувшись от меня, всё ещё изредка негромко всхлипывая. Я укрыл его пледом и осторожно убрал упавшие на место укуса пряди. Некоторое время молча сидел возле него. В голове не было ни одной путней мысли, какое-то опустошение. Вдруг он пошевелился и произнёс вполголоса: — Ты иди, я ещё немного полежу. Не надо сидеть возле меня. — Может, расскажешь, что случилось? — Может, — еле слышно прошептал он. И уже громче: — Иди, я один побуду. — Паш, я боюсь тебя одного оставлять. Вдруг тебе ещё что привидится? — Я чё, псих по-твоему? — пробурчал он в ответ, — Иди, подогрей чего-нибудь. Есть охота. Блин! Я не знал, что мне делать. Как его оставлять одного в таком состоянии? А то, что он ещё в неадеквате, был уверен. И аптечка внизу. Я, правда, не знал, что принимают в таких случаях, но рассчитывал хотя бы напоить его валерьянкой. Надо было идти вниз. — Паш? — тронул я его за плечо. — Ну, чё? — буркнул он недовольно и дёрнулся в попытке сбросить мою руку. — Пошли в гостиную. Там на диване полежишь. Я тебе телик включу, поесть разогрею. Ты же здесь ужинать не собираешься? — Ладно, пошли! — опять пробурчал Пашка. Он сел и пальцами дотронулся до щеки. Тут же, морщась и шумно втягивая сквозь зубы воздух, отдёрнул руку. — Щёку мне прокусил, придурок! Чё, делать было нехер? — Ага, Паш, это я от скуки. Дай, думаю, суслику щёку прокушу, а то чёт молчит всё да молчит. Скука смертная с ним! — И чё, щас весело стало? — Обхохочешься! — Иди давай, посмейся там… раз весело! А я потом… ополоснусь и приду. — Иди ополаскивайся, я подожду. — Ты чё, бля, караулить меня вздумал? — повысил голос Пашка, с непонятной злостью взглянув на меня, — Пошёл нахер отсюда! Я тоже разозлился. Это был уже перебор. В конце концов, я не нянька, а он не младенец. — Только вместе с тобой, — не повышая голоса, спокойно ответил я, хотя уже тоже хотелось сказать пару ласковых вконец оборзевшему неврастенику, — Можешь со психу откусить себе палец, я всё равно никуда не уйду. И харе тут из себя беременную истеричку изображать. Быстро зашёл, ополоснулся и вышел! Ясно? — Да пошёл ты… — Вот и ладненько! Исполняй! Пашка достал из шкафа чистое бельё и закрылся в ванной. После душа выключил режим «агрессора» и включил режим «молчуна». Я был не против, решив, что психолог из меня всё равно никакой, а игра в молчанку ему скоро и самому надоест: долгое молчание было не в Пашкином характере. Мы поужинали, я убрал со стола, включил посудомоечную машину, с усмешкой подумав, что, по всей видимости, работа на кухне автоматически перешла в мои домашние обязанности. Только вот с самим домом пока что было неясно. Из гостиной донёсся Пашкин голос: — Тём, давай выпьем чего-нибудь? — Ром, коньяк, виски? — Иди нафиг! Сладенького хочу. Давай Маргариту. — Я так понимаю, это коктейль? — А ты не в курсе? — Пить — пил. — Там ничё особого — текила, лайм и ликёр Куантро. В баре всё есть, пропорции в инете. — Окей! Иди дави лайм. Через пятнадцать минут коктейли в широких бокалах на тонкой ножке с «присоленными» краями и блюдце с кружочками лайма стояли на столе в гостиной. — Ну, за что будем пить? — спросил я Пашку, подняв свой бокал. — Просто так, низачто. Тём? — посмотрел он на меня, трогая квадратик пластыря на укушенной «врагом» щеке.— Мне счас правда не слишком весело. Почему — не спрашивай. Просто посидим. Хочешь, расскажи что-нибудь, — он кривовато усмехнулся, — Из нашей с тобой прошлой жизни. Может, меня и отпустит. — Что ты хочешь, чтобы я рассказал? — Расскажи о нас с тобой. Как у нас всё было? Я сейчас не про детство. — Хорошо, если ты хочешь. Я задумался. Пашка поглядывал на меня, но не торопил. Мы молча потягивали Маргариту. Часы отсчитывали минуты, а я всё сидел в раздумье, не зная, с чего начать. Да, сложную задачку задал мне мой суслан: рассказать об интимной стороне наших с ним отношений. Как всё начиналось… А как всё начиналось? Как можно словами описать все свои мысли, чувства и переживания? Как передать свои метания, его первый порыв, его признание мне в любви от безысходности в лапах Урода? Тем более, что про Безвременье я рассказать не мог. Пашка посчитал бы это моей очередной выдумкой и полным бредом. В общем, задачка у меня была сложная. Но он ждал, и я, как мог, поведал ему о всех перипетиях нашей с ним непростой истории любви. Обо «всех» — это, конечно, сильно сказано: я ограничивался общими словами, даже близко не выражающими того, что мы тогда чувствовали, какие громы и молнии бушевали в наших сердцах, каким нелёгким было преодоление препятствий на пути к короткому, но такому ёмкому словосочетанию: «мы — пара». Он слушал и не перебивал, но я замечал, как что-то промелькивало в его глазах. Это «что-то» было мне непонятно и вызывало внутренний диссонанс. Как будто он слушал, но не слышал мой рассказ, думая о чём-то своём. Это выбивало из колеи, и я никак не мог настроиться на общую с ним волну. Мне даже казалось, что мой рассказ для него не слишком важен, а лишь является фоном, своеобразным «антуражем» к нашему застолью. Я начинал чувствовать себя полным идиотом, впустую сотрясающим воздух. Не стал рассказывать про тот злополучный Новый год, закончив своё повествование на радужной ноте. Наконец замолчал и потянулся за бокалом. — А что потом произошло? — Я тебе уже про это рассказывал, Паш. В подробности вдаваться не хочу, не хочется этими воспоминаниями портить наш вечер. Давай лучше поговорим о нас сегодняшних. Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. — Ты мне сказал, что хочешь всё вернуть… Знаешь, я не против. Я даже растерялся от неожиданности и с удивлением, смешанным с недоверием посмотрел на Пашку. — Тём, правда, — продолжил он, крутя в руке бокал и поглядывая на меня, — И не смотри на меня так, я бы тоже хотел, но… — он замолчал, а я замер в ожидании, что означает его «но». Тут он оторвался от созерцания бокала и прямо посмотрел мне в глаза, — Но у нас всё должно быть по-честному. Поэтому, расскажи мне всё, ничего не скрывая. Хочу знать о тебе так же всё, как ты знаешь обо мне. И всё о нас! Но сначала… расскажи мне про Лену. Ведь так звали твою девушку? — Тебе Ксюша сказала? — Допустим. Так расскажешь? — Паш, мне не хочется всё это вспоминать. Зачем тебе? — Я хочу знать, какая она была. Ты же был влюблён в неё? — Ну, был. — Расскажи. — Паш… это всё прошло, и не хочется ворошить. Мы плохо расстались. — Ты хочешь всё вернуть? Так вот я настаиваю. Мне это нужно… всё знать. И не важно — плохое это или хорошее. Делать было нечего, я кивнул, соглашаясь, и начал рассказывать про Ленку. Пашка сразу переменился: пропало бесстрастное выражение лица и этот непонятный мне отсутствующий взгляд. Он поёрзал в кресле, весь подался вперёд и стал внимательно слушать. Было видно, что его очень занимает рассказ про мою первую любовь, про нашу с Ленкой дружбу. Мне же эта тема сама по себе была не слишком приятна, и уж, тем более, что слушателем был Пашка. Поэтому, я сильно не распространялся, но постарался, как он и хотел, быть предельно честным. Пришлось рассказать про свою любовь к Лене, про наше, как тогда казалось, временное расставание и его причину, про свои метания, про наш с ней разрыв, про начало наших с Пашкой «взрослых» отношений и про Ленкин подлый поцелуй, разрушивший наш мир и чуть не погубивший моего суслика. Рассказ был не из лёгких и порядком меня вымотал. Никогда не думал, что мне придётся перед кем-то «освещать» значительный и немаловажный кусок своей жизни — историю своей первой любви, сопровождавшей меня по доброй трети моей жизни и закончившейся так гадко. Я решил сделать вторую порцию Маргариты и вышел на кухню, оставив Пашку «переваривать» услышанное, а самому обдумать неожиданные Пашкины слова о нас, и проанализировать этот наш странный вечер, посвящённый вытаскиванию из шкафов моих «скелетов». Не так давно я пришёл к одному очень мудрому выводу, основанному на печальных событиях моей не слишком длинной жизни: в жизни ничего не бывает случайно — есть какая-то невидимая взаимосвязь между происходящими событиями. В нашем случае эта взаимосвязь чётко прослеживалась: один поступок повлёк за собой цепочку последующих и в итоге привёл к катастрофе, последствия которой едва не погубили Пашку, да и меня тоже. И мы до сих пор всё ещё пытаемся преодолеть эти последствия, пытаемся выбраться из лабиринта Минотавра, куда загнала нас наша судьба. И, может быть, моя непроходящая к Пашке любовь и есть та самая нить Ариадны, которая поможет нам найти выход и вновь воссоединиться. Если бы всё зависело только от меня! Когда я зашёл в гостиную с двумя бокалами свежеприготовленной Маргариты, Пашка сидел в той же позе, в которой я его оставил, напряжённо всматриваясь в пространство перед собой. Он даже не обратил внимания на моё появление, а когда я его окликнул, вздрогнул всем телом, окинув меня испуганным взглядом. В этот момент раздался рингтон моего смартфона. Звонок был от мамы. Я нажал на кнопку вызова и ушёл на кухню.