Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Пашка заёрзал и прерывисто задышал мне в плечо: — Я, кажется, сейчас… Я, кажется, сейчас… — И стал съезжать вниз, теряя сознание. — Паша, Паш, что? Что ты?! Я едва успел подхватить обмякшее ускользающее тело. В два прыжка донёс до дивана, уложил, осторожно откинув голову на кожаный валик. Одновременно растерялся и испугался. «Что теперь? Что с ним? Переволновался из-за аварии, а я ещё добавил? Идиот!» Лихорадочно начал вспоминать уроки ОБЖ: «Та-аак! Доступ воздуха… Приподнять ноги… Распахнуть на груди одежду, протереть влажным полотенцем лицо…» Метнулся к окну, открыл створку, расстегнул молнию на пуховике. Под ним был свитер. Осторожно приподнял бесчувственного суслика и, сняв пуховик, свернул и положил под ноги. Стащил ботинки и рванул в кухню. Намочил и отжал полотенце, схватил ножницы и аптечку и бегом назад — к Пашке. «Паш… Пашенька… Ну, что же ты…» Надрезал свитер от горловины до груди. Под ним футболка — её тоже разрезал, протёр грудь и плечи влажным полотенцем. Пашка с мертвенно-бледным лицом чуть дышал. Я вспомнил про аптечку: «Нашатырь!» В аптечной коробке нашёл несколько ампул. «Есть!» Надломил одну и, намочив ватный диск и поводил у лица… Пашка вздохнул, встрепенулся и приоткрыл глаза. «Слава богу! Очнулся!» — Паш, как ты? — Я чё, в обморок грохнулся? — просипел полушёпотом Пашка, осматриваясь расфокусированным взглядом. — Давай ещё лицо протру и грудь, тебе легче станет. И щас, погоди, водички принесу. Протёр и метнулся за водой. По пути включив конфорку с чайником. — Паш, давай, выпей водички. Ты же не ел ещё, а время уже к обеду! — приговаривал я, придерживая ему голову, пока он пил. — Холодно. — Ага, щас за одеялом сбегаю! Кажется, я уже давно так не летал: в три прыжка проскочил по лестнице, схватил с Пашкиной постели одеяло, подушку, коробочку с кристаллом, обнаруженную под подушкой, и мигом вернулся назад. Уложил Пашку, избегая его пристальный взгляд, укрыл одеялом и всунул в руку коробочку с минералом. — Лечись давай, а я пока пойду чаю тебе заварю. Он ничего не ответил, а я быстренько ретировался на кухню. Я уже пришёл в себя и был обескуражен своим внезапным порывом и реакцией на него Пашки. Нет, я не жалел! Слишком долго длилась эта игра в «друзей», и я даже был рад, что всё закончилось. Но Пашка… Как он это воспримет, что скажет? Его внезапный обморок выбил у меня почву из-под ног: чувствовал себя виноватым и потерянным. Сейчас всё оказалось ещё хуже, чем было, но внутренне я был готов к любому финалу. Теперь должен решать он, а я приму любое его решение, даже если это будет моим приговором и концом наших отношений. Но с «друзьями» покончено раз и навсегда, я отрезал себе все пути отступления. Юлить и изворачиваться больше не собирался. Я его люблю, и он должен об этом знать. И должен сам решить — нужна ему моя любовь и я сам или нет. — Тё-ёом! — раздалось блеяние из гостиной. Я тут же рванул на зов. — Что, Паш? Как ты? Всё в порядке? — Нормально. Я есть хочу и чаа-аю, — капризно протянул Пашка. — Сейчас. Погоди, сейчас всё принесу — и чай, и покушать. Потрогал его лоб: он был влажный и прохладный. — Ну вот, уже всё хорошо! Хочешь ещё водички? — Нет. Чай подожду. Холодно! «Блин! Я же окно открыл!» — Это от окна дует, сейчас закрою и согреешься. Потерпи немного. — А чё с моим свитером? — Пашка нащупал разрез и приподнял одну половинку. — Это я от одежды тебя освобождал, чтобы дышать было легче. Ты меня сильно напугал своим обмороком. — Ты меня тоже… напугал. И что это было? Я закрыл створку окна и вновь подсел к Пашке. Он старался поймать мой взгляд. Я не стал отводить глаза и прямо на него посмотрел: — Я тебя поцеловал, Паша. Прости — напугал. — Я не успел испугаться, — изучающе глядя на меня, ответил мой суслик. — Паш, я всё объясню, только сначала покормлю тебя. Мы потом поговорим, лежи, я сейчас. Чайник уже разрывался на плите. Я отключил конфорку и заварил смородиновый лист, как любил Пашка. Из холодильника достал несколько контейнеров и открыл. — Та-ак! Пюре, котлеты, плов, винегрет… Заглянул в гостиную: — Паш, ты что будешь: плов или пюре с котлетами? Пашка задумчиво водил пальцами по губам и ответил не сразу. — Паш? — А? Я всё буду. Поешь со мной? Я улыбнулся: — Обязательно! Всё принесу немного погодя. Не скучай! На душе стало веселее: меня начало отпускать. «Раз Пашка разговаривает — это хороший знак! Не сердится. Но отступать не стану, поговорю начистоту. Дальше так продолжаться не может». Я устроил нам с Пашкой настоящий пир, вытащив из холодильника все Зинины заготовки и заставив ими столик. От картошки, котлет, плова шёл одуряющий аромат. В обоих ртах началось обильное слюноотделение: у Пашки от вида вкусняшек, а у меня — от Пашкиного в разрезанном свитере, оголившем пацанячью грудь почти до… Ну, в общем, достаточно оголившем для моего не в меру разыгравшегося воображения. — Ва-ааа! Вот эт-то я сейчас оторвусь! — гоготнул Пашка, устраиваясь поудобнее в кресле и хватаясь за вилку. Я уже заполнил ему большую плоскую тарелку, положив всего понемногу и придвинув кружку с молочно-смородиновым напитком. — Ешь не спеша, ещё всё горячее. Он мельком глянул на меня, хмыкнул, но промолчал, сосредоточенно намазывая горчицу на ломтик хлеба. Люблю наблюдать за Пашкой всегда, но особенно, когда он ест. Он делает это с таким упоением, что, даже если ты сам сыт, всё равно начинаешь рядом с ним что-нибудь жевать, настолько это зрелище заразительно. Пашка уделяет внимание каждому блюду, поочерёдно отправляя себе в рот всё, что на столе, словно боясь обойти и обидеть, случайно что-нибудь пропустив. Справедливости ради надо сказать, что так он ест только в моём присутствии. Ну, может, ещё у себя дома в Ключе, при маме. Когда же мы в гостях у его пап, он за столом ведёт себя, как на званом ужине у английской королевы, мастерски управляясь ножом и вилкой, отпивая воду из коллекционного бокала на тонкой ножке маленькими глотками. Меня в душе это ужасно веселит, но при этом я ещё и за него втайне горд, как будто он мой воспитанник, и это именно я привил ему хорошие манеры. — Ну всё! Кажется, наелся! — прошептал с придыханием Пашка, откинувшись на спинку кресла и довольно похлопывая себя по животу. — Тогда иди ложись, тебе надо выспаться, — составляя пустые тарелки на поднос, ответил я. — А поговорить? Ты сказал, после завтрака. Пашка упорно ловил мой взгляд, а я упорно делал вид, что очень занят и ничего не замечаю. — Вот выспишься, тогда и поговорим. Куда спешить? Тебе ещё в душ сходить надо, а мне на кухне прибраться. Иди мойся, я одеяло и подушку сам принесу. — А ты, случаем, не сбежать решил? Может, это был прощальный поцелуй? — съязвил суслан. Я бросил собирать посуду и без улыбки посмотрел на него: — Я не уйду, Паша, если только ты сам этого не захочешь. Пашка опять изучающе посмотрел на меня. И ещё в его взгляде было что-то такое, чего я не мог понять, как будто он во мне хотел разглядеть кого-то другого. Может, что-то начал вспоминать? Ответа я не знал, но очень хотел это выяснить. Сегодня очень многое хотелось выяснить, поэтому и не торопился: мне нужно было всё хорошенько обдумать — весь наш предстоящий разговор. Внешне я был спокоен, но внутри моё напряжение доходило уже до крайней точки. Меня мучила, просто убивала неизвестность: при всей своей кажущейся бесшабашности, Пашка, на самом деле, был совсем не так прост, как о нём многие думали. Я никогда не мог его «прочитать» до конца: он был непредсказуем, невозможно понять, что творится в его беловолосой черепушке. И такие мудрые народные изречения, как «себе на уме» и то, что с ним надо «держать ухо востро» — были как раз про моего суслика. — Ладно, я в душ. Придёшь наверх как уберёшься, домопровительница? — перешла моя «заноза в заднице» на язвительный тон. Я остановился с полным подносом, не дойдя до кухни: — Зачем? — Узнаешь! — загадочно произнесла «заноза» и величественно удалилась в «опочивальню». — Вот мне интересно, — язвительно начал Пашка, едва я вошёл в его комнату, — с чего вдруг тебе взбрело в голову лезть ко мне с поцелуями? Не расскажешь? Я остановился у двери, застигнутый врасплох его вопросом. Пашкина прямолинейность и раньше не раз меня обескураживала, но сейчас просто ввела в ступор. Это было похоже на диалог директора школы с провинившимся учеником. Я мысленно прокручивал возможный ход нашей беседы, находя убедительные аргументы в своё оправдание по поводу происшедшего, пока приводил в порядок кухню. Но сейчас все нужные фразы мгновенно вылетели из головы, оставив меня стоять и тупо пялиться на невозмутимого и архиспокойного вершителя моей дальнейшей судьбы. — Что, даже и сесть не предложишь? — нашёлся я. — Садись, где хочешь, и не пытайся сбить меня с толку. Я жду! — невозмутимо гнул своё Пашка. Он уже переоделся в просторную белую футболку и серые в тонкую белую полоску хлопчатые домашние штаны. Волосы ещё до конца не просохли и торчали мелкими сосульками во все стороны. Сидя в изголовье кровати и прижав одну ногу к подбородку, он был особенно похож в этом наряде на того, ключевского Пашку — с тонкой шейкой, белыми нечёсаными вихрами, упрямым взглядом из-под белёсых ресниц и вечно спадающей на глаза чёлкой. И мне вдруг стало спокойно и весело. Я вновь обрёл едва не покинувшую меня уверенность. «Это же Пашка! Всего лишь мой вредный, язвительный суслан!» Посмотрел на него, ухмыльнулся и лениво прилёг на бок поперёк кровати, подперев голову согнутой в локте рукой. — Чё, не понравилось? Наша нецелованная принцесса от переизбытка чувств грохнулась в обморок: «Ах, он меня поцеловал! Негодник! Да как он посмел?» Я веселился всё больше, глядя, как Пашкины щёки начинают алеть от смущения: из обвинителя он вмиг превратился в мелкого воришку, пойманного за руку в местном супермаркете. — И чё, ты меня всё время теперь вот так хватать будешь… без спросу? — Ну-уу, могу и спросить. Я встал на четвереньки и начал медленно приближаться к полыхающему суслику, не сводя с него смеющихся глаз. — Па-аш, можно я тебя поцелую? Он вжался в подушку, подтянув к подбородку обе коленки, и смотрел на меня остановившимся взглядом с расширившимися от смятения зрачками, как на приближающегося убийцу. Я почти вплотную приблизился к его лицу, преградой были лишь коленки, и алчно облизнулся на его полураскрытые влажные губы: — Мм-ммм! Иди ко мне, мой сладкий, тебе понравится! — томно прошептал я, гипнотизируя взглядом. — Тимур, иди нахер! Чё ты тут шапито устроил? — зло прошипел Пашка, оттолкнув ладонью моё лицо, — Иди со своим говнюком целуйся, понял? — С к-кем? Кхм-м. От неожиданности я поперхнулся и закашлялся. Никак не мог остановиться, пока Пашка с размаху не долбанул меня по спине. Помогло. Я смахнул ладонью выступившие слёзы и насмешливо-вопросительно посмотрел на растерянного суслана. — Я не понял: к кому идти? — Чё дурака включил? Забыл, как по пьяни мне рассказывал о своей неземной любви к какому-то мудаку? Вот с ним иди и целуйся! Это был конец! Я повалился на кровать и ржал до потери сознания минут пять. Меня сотрясало и подбрасывало от приступа неудержимого хохота. Чуть успокаивался, но стоило взглянуть на злющего взъерошенного Пашку, как всё начиналось по-новой. «Боже! Это что, правда? Он меня приревновал? К кому-уу? Мама! Убейте меня! Аа-аааа-ха-ха-аа!» Наконец моя внезапная бурная реакция на Пашкино заявление стала понемногу спадать. Я лежал, всё ещё всхохатывая и вытирая мокрые глаза. Давненько я так не смеялся! Пашка, сидя в той же зажатой позе, смотрел с насупленным видом. Наконец, отсмеявшись, я подсел ближе и спросил, не в силах сдержать усмешку: — Так, а теперь объясни, пожалуйста, о каком мудаке речь? Откуда ты его взял? — Отстань! И нечего тут из себя невинность изображать! Сам знаешь! — Ой, Паша! Во мне много достоинств, но вот невинность — это не ко мне, я старый греховодник! А знаю я только одного мелкого засранца, который засел в меня, как заноза, и как ни старался я от него избавиться, никак не вытаскивается. И нет мне от него покоя ни днём, ни ночью: так глубоко он во мне сидит. Не догадываешься, кто это, ничё на ум не приходит? Я уже не улыбался, а говорил на полном серьёзе. От Пашкиной близости у меня начало потихоньку сносить крышу. Я ещё старался держать себя в руках, но чувствовал, что надолго моей выдержки не хватит: колбасило совсем не по-детски от его горячего дыхания, от запаха топлёного молока, от хлопающих белёсых ресниц из-под спутанной чёлки, от острых, прижатых к груди коленок… — И с чего бы я кинулся обнимать и целовать этого злющего, взъерошенного и такого несчастного воробья, если бы не любил его больше жизни? — Т-ты чего? Эт-то ты про меня? — Нет, Паша, это я про соседа — Иван Иваныча. Это же его я утром целовал, а потом бегал по дому, как умалишённый, когда он в обмороке валялся. В чувство его приводил. До Пашки начинал доходить смысл сказанного: в воздухе раздавался шелест работающих мозговых извилин и постукивание шариков по роликам. Он опять смотрел на меня, как на незнакомца. Даже не смотрел, а рассматривал, пытаясь что-то такое разглядеть, чего не видел или не замечал раньше. Потом отвёл глаза в сторону и, не сдержавшись, фыркнул: — Иван Иваныча… И вдруг, стерев с лица улыбку, глянул настороженно из-под полуопущенных ресниц: — М-можно. Мне не надо было переспрашивать: я сразу понял, о чём он, хотя и было это не слишком последовательно. Я медленно начал сокращать расстояние между нами, уже ощущая его прерывистое дыхание на своих губах… Осторожно, не разрывая зрительного контакта, распрямил Пашкины ноги, приподнял подбородок и накрыл мягкие, податливые губы нежным неглубоким поцелуем. Я старался быть сдержанным, чтобы не спугнуть моего суслика, не разрушить этот хрупкий, непрочный мостик — наши хрупкие, непрочные пока отношения, наши первые робкие шаги друг к другу. Не отрываясь от Пашкиных губ, осторожно прилёг рядом и притянул к себе тонкое тело, всё больше углубляя поцелуй, ероша пятернёй всё ещё влажные волосы. Я почувствовал как Пашкина ладошка несмело провела по моей щеке. Это было как знак: одним движением подмял его под себя, но не вдавливая, а лишь слегка прижимая к постели податливое тело своим. Услышав короткий, сдавленный стон, оторвался от горячего рта и начал кружить мелкими воздушными поцелуями по глазам, щекам, подбородку, пробрался к уху — самому чувствительному Пашкиному, я это помнил, участку тела. Были, конечно, и другие «участки», но к ним у меня пока доступа не было. Я должен быть осторожен как сапёр на минном поле, который, как известно, ошибается один раз. И я буду осторожен, я не ошибусь. Я обязательно разминирую это поле — моё поле! Снова стану его хозяином! Пососав мочку уха, начал вылизывать маленькую аккуратную раковину, затем перешёл на впадинку за ухом и медленной дорожкой стал продвигаться к шее. Пашка, прикрыв глаза, вздрагивал и порывисто дышал. Я провёл языком за подбородком, медленно обвёл небольшой, еле заметный кадычок, полизал пульсирующую жилку и стал выцеловывать маленькую открытую территорию до ворота футболки, слегка отодвигая ткань и пробираясь дальше. Пашкино чувствительное тело откликалось на каждое прикосновение, подаваясь и всё теснее прижимаясь ко мне. Я почувствовал на щеке его губы — первый робкий поцелуй. По телу прошёл мгновенный ток, удесятерив и без того немаленькое возбуждение. В паху горело огнём, а сдавлены тесными джинсами член пульсировал и просился на волю, покалывающий жар скручивал судорожной спиралью низ живота. Пашка тоже был возбуждён. Я чувствовал его увеличившийся бугорок под тканью белья, но никак не реагировал: пока это был закрытый для меня участок. Он должен сам подать знак — дать мне «добро» на дальнейшие действия. Я опять вернулся к губам, но Пашка отстранился, надавив рукой мне в грудь. — П-погоди… дай передохнуть! Я слегка отодвинулся и лёг набок, глядя на раскрасневшегося суслика, на его припухшие, зацелованные губы, на лихорадочно блестевшие влажные глаза. Он тоже повернулся набок, подложив под голову локоть. Так мы лежали какое-то время, молча глядя друг на друга. Моё возбуждение стало понемногу спадать, уступая место обволакивающей нежности к лежащему напротив парню — смыслу всей моей жизни. Он давно и прочно поселился внутри меня — в венах, под кожей — и крепко держал моё сердце в своих некрупных, с длинными тонкими пальцами, руках. И какой будет моя дальнейшая жизнь: будет ли она счастливой, с днями, наполненными радостью, или одинокой и бесцветной, как затянутое серыми тучами беспросветное небо, зависело от этого мелкого вредного, язвительного юноши-мальчика, никак не желающего вспомнить меня — свою пару и свою давнюю юношескую любовь. Вдруг он протянул руку и поправил упавшую мне на лоб прядь, слегка пригладил ладонью волосы. — Это был ты. — Что — я?.. — не понял я, о чём он. — Вкус, который мне всё время мерещился — это был ты. Пашка закрыл глаза и вздохнул, потом опять пристально посмотрел мне в глаза: — Ты целовал меня раньше. Это так? — Да, Паша… так. — Расскажи, что между нами было? Я хочу знать всё. Только больше не ври, пожалуйста. Я всегда чувствовал, что ты мне что-то недоговариваешь. Мне опять нужно было спрыгнуть с обрыва, и я спрыгнул, не думая о последствиях: переломаюсь и останусь лежать на самом дне медленно умирая, или меня не бросят — поднимут, перевяжут кровоточащие раны, залечат переломы и примут в свою жизнь, позволив навсегда остаться рядом. — Паш, мы с тобой всегда были вместе, с самого детства. Мы дружили. А потом, когда выросли… стали парой, как твои отцы. Конечно, не сразу, это… это была долгая история. Я… у меня была подружка, ещё с детства. Я даже был в неё влюблён. Ты первый мне признался, а я ответил не сразу. Для меня это был сложный процесс, я долго сопротивлялся. Паш, ты гей, ты им родился, хотя сейчас, может быть, для тебя это звучит дико, но это так. Это правда! Пашка слушал не перебивая, с широко распахнутыми глазами, только иногда моргая своими светлыми подрагивающими ресницами. — Ты для меня был просто другом. Я не сразу тебя принял, не сразу понял. Это, понимаешь, очень непростая вещь — всю жизнь считать себя натуралом, а потом понять, что любишь парня. Я сопротивлялся и этим тебя мучил. А ты терпел и ждал. А я метался, как последний придурок, никак не мог определиться, с кем хочу быть — с ней или с тобой. Я замолчал, разволновавшись от нахлынувших воспоминаний и вновь переживая те чувства — паники, растерянности перед выбором, страха потерять Пашку. — Наверное, тебе неприятно это узнать, но ты сам просил правду. — Нормально. Продолжай, — откликнулся Пашка сдавленным голосом, — Что было потом? — Потом? Потом я понял, что ты — самое дорогое, что у меня есть. Я расстался с девушкой, и мы с тех пор были вместе. Только уже не друзьями, Паш. Понимаешь? Н е д р у з ь я м и! — по слогам произнёс я последнее слово, не мигая глядя на Пашку. — Мы любили друг друга и были очень счастливы, пока… пока не расстались из-за ерунды. Нас очень хотели разлучить, понимаешь? И разлучили. — Кто? — перебил Пашка. — Та девушка. Я с ней порвал и этим обидел её очень. В общем, для неё я так и остался — предатель и подлец первостатейный. И она мне отомстила. Это была классная подстава! — А что она сделала, как отомстила? Я глубоко вздохнул и повернулся на спину, снова переживая ту злосчастную новогоднюю ночь. — Она меня поцеловала на твоих глазах. Специально это сделала. А ты, видимо, решил, что мы с ней опять вместе, и ушёл. Это было на Новый год. Мы справляли его в компании друзей. Я смотрел в потолок и подавленно молчал. Пашка тоже молчал, переваривая услышанное. Долго молчал. Я повернулся и протянул к нему руку, дотронувшись до волос. — Погоди, — отстранился Пашка, — А почему ты сразу не поговорил со мной, почему не объяснил? — Потому что не знал, что ты нас видел. Я потом сразу пошёл тебя искать, но мне сказали, что ты ушёл… с Ксюшей. Я побежал следом и увидел, как вы целуетесь. И тоже подумал, что ты… Короче, неважно. Я был очень зол и не мог адекватно мыслить. А потом ты попал в аварию, — мой голос дрогнул, — и забыл меня. Я потянулся к нему и обнял, коснувшись губами виска. — Паш, я хочу всё вернуть. Ты позволишь мне быть рядом? — Если получается, что я гей, — он опять отодвинулся от меня и сел. — то как же Ксюха? Я что, и с тобой был, и с ней потом встречался? Что было потом? Ты опять что-то недоговариваешь? Я тоже приподнялся и сел рядом с ним, привалившись к спинке кровати. — Я скажу, как было на самом деле, а ты мне поверишь? Ты сможешь поверить в то, что сейчас услышишь? — Если опять не начнёшь изворачиваться, то попробую поверить. Смысл тебе сейчас врать? Ты и так уже тут наговорил столько, что у меня мозги закипают. Говори, что у нас было с Ксюхой? — Господи, да ничего у вас с ней небыло! Не было, Паш, у тебя никогда никакой Ксюхи — не встречались вы с ней. Она влюбилась в тебя ещё лет в двенадцать, сохла по тебе. И все про это знали. Один ты ни о чём не подозревал, тебя девочки не интересовали вообще никак, ты их попросту не замечал. Я не знаю, что у вас там произошло после нашего разрыва, как она тебя уболтала, но это было всего несколько дней. Потом ты попал в аварию. — А ты где был в это время? — А я со психу рванул с родителями в Таиланд. Увидел вас, ну и… у меня крышу снесло напрочь. Просто сбежал, как последний идиот, не поговорил с тобой, ничего не выяснил. Бродил там по берегу, песок пинал и подыхал. Перед глазами стоял ваш грёбаный поцелуй. А потом мне позвонили и сообщили про аварию. Мы тут же вернулись назад, но ты уже был в коме. Вот и всё. Дальше ты знаешь. Я замолчал. Мой «приговор» сидел рядом и глядя перед собой осмысливал услышанное. На меня навалилась какая-то апатия. Наверное, так себя чувствуют приговорённые к смерти преступники, когда приговор уже вынесен, и от тебя ничего больше не зависит, остаётся только ждать его исполнения. Пашка пошевелился и встряхнул головой: — Пошли чаю попьём. Мне нужно это всё как-то… пережить, что ли. Я потом тебе что-то скажу, ладно? Не хочу с бухты-барахты — голова вообще не варит. Я посмотрел на него и согласно кивнул. — Паш, ты не переживай, я не буду тебя подгонять и заставлять делать что-то, чего ты не хочешь. То, что между нами было, оно осталось в прошлой жизни — я это понимаю. Что будет сейчас… не знаю: это ты сам должен решить. А пока давай жить как жили. Мне достаточно быть с тобой хотя бы просто рядом, но если скажешь уйти… — тут мой голос меня подвёл, дрогнул, — я уйду, — и глухо добавил: — Уеду к чёрту куда-нибудь подальше, под ногами мешаться не буду. Пашка внимательно посмотрел на меня и хотел что-то возразить, но промолчал. Я встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли, и ободряюще улыбнулся. — Ладно, не заморачивайся! Иди ставь чайник, а я по-быстрому в маркет сгоняю, к чаю что-нибудь вкусненькое куплю. Я вперёд Пашки вышел из комнаты и, не заходя в свою, сразу спустился вниз — в прихожую. В голове было муторно, хотелось поскорее оказаться на улице, пройтись в одиночку. Этот непростой разговор, окончившийся на минорной ноте, вытянул все душевные силы, как будто из меня весь воздух выкачали. По правде сказать, я ждал, что он на моё заявление «уйти» ответит, ждал каких-то обнадёживающих слов. Но Паша промолчал. И именно поэтому мне сейчас было так хреново. Мой запас терпения иссяк окончательно, ждать, что его отношение ко мне переменится, больше не имело смысла. «Попьём чаю, и уеду домой». Накинув пуховик, обулся и вышел из квартиры. На улице по-прежнему мело, ветер задувал со всех сторон, бросая в лицо колкие охапки снега. Я потуже затянул шнурки капюшона, чертыхнувшись про забытую шапку, и в порывах ветра сразу не услышал, как сзади прокричали моё имя. Уже сворачивал за угол дома, когда сзади схватили за рукав и потянули на себя. — Тимур! Я резко обернулся на знакомый голос. Пашка, в распахнутом пуховике, без шапки, в домашних штанах и, блядь, в шлёпках на босу ногу, всё ещё держал меня за рукав, кривясь и отворачиваясь от задуваемого в лицо снега. — Паш, ты охренел? — все мысли разом выветрились из головы, остались одни маты: — Чё, блядь, голый выскочил, что случилось?! Он отпустил рукав и запахнул пуховик, ёжась от холода и переминаясь с ноги на ногу. — Я… я подумал… подумал, что ты сейчас уйдёшь и не вернёшься! Я молча натянул на его голову капюшон и, расстегнув свой пуховик, приподнял дрожащее тело и крепко прижал к себе. — Оспади-и! Среди дня уже… Совсем обнаглели! Ни стыда, ни совести! — послышалось за нашей спиной.