Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Просто проснуться с тобою рядом, Просто коснуться твоей руки, Встретиться с ласковым любящим взглядом И тосковать, когда мы далеки. Просто болтать ни о чём до рассвета, Просто смеяться и просто грустить, Просто припомнить счастливое лето, Просто обидеться, просто простить. Просто мечтать, лежа рядом с тобою, Просто вдвоём ожидать перемен, Просто любить тебя всею душою И получать те же чувства взамен. Просто быть вместе единым целым, И как же просто всё потерять! Вдруг станет чёрным, что было белым. Просто однажды тебя не понять. Только прошу я у Господа Бога: «Силы нам дай, чтоб любовь сохранить!» Ведь наша жизнь — это просто дорога. Будем, давай, просто жить и любить! *

***

Тимур Меня разбудил звонок. Я поднялся с закрытыми глазами и сел, спустив ноги и нашаривая тапки, при этом помянув разом всех богов и добрых людей-жаворонков одним крепким словцом. Телефон не унимался, продолжая наигрывать знакомый вальс где-то в моей комнате. Пашка приоткрыл один глаз и со стоном плотнее закутался в одеяло, натянув его до самой разлохмаченной макушки. Я ткнулся губами в эту самую макушку, обречённо вздохнул и пошёл искать виновника нашего «доброго» утра. Иглесиас пел из Пашкиных штанов, рядом с живописно разбросанными по ковру прочими вещами. Только со второго раза мне удалось вытащить из узкого кармана дребезжащий мобильник. Глянул на дисплей — звонил Марио. — Алло? — Паша? Э-эээ… что с голосом? — Это Тимур, — ответил я приглушённо, стараясь не разбудить суслика. — Паша спит ещё. — Ну, замечательно! Днём спим — ночью бодрствуем! Что-то похожее у меня было лет эдак… надцать назад! — с мягким смешком проговорил Марио. — Ладно, ребятишки, поднимайтесь, и к нам. Баня ждёт! И мы с Владиком тоже! Ждём ровно через два часа — время пошло! — Хорошо, Марио, будем. И с Новым годом вас! — Это потом, успеете поздравить. А вот тебя, Тимур, поздравляю от души, и Пашу тоже. Вы очень-очень — молодцы! Тимур, за тебя рад особо, ты настоящий мужик! Дождался и добился. Просто спасибо тебе от нас с Владиком большое и низкий поклон за Пашу. У вас там как — всё хорошо? — Всё просто отлично, Марио! Спасибо за добрые слова. Мы скоро будем, пойду поднимать суслика. — Кого? — рассмеявшись, переспросил Марио. — Пашку! — разулыбавшись, пояснил я. — Это у нас домашнее прозвище. Случайно оговорился, он меня убьёт, если узнает. — Не переживай, я не выдам! — через смех успокоил меня Марио, — Суслик… надо же! Ты, Тимурчик, сделал мой день, пойду с Владиком поделюсь. Давай, милый, ждём вас! — продолжая смеяться, Марио отключился. — Паш! Па-аш! — наклонился я над суслом, стараясь пролезть рукой под тугой кокон подоткнутого со всех сторон одеяла, — Просыпайся, сонц, нас ждут в гости! «Солнце» не подавало ни малейших признаков жизни. Тогда я приподнял краешек одеяла возле лохматой макушки и стал дуть в отверстие суслячьей норки, вызвав тем самым недовольное мурчание. Осторожно просунув руку, пощекотал возле мочки уха — из норки показался сощуренный глаз и сморщенный от недовольства нос. — Ыы-ыыы, Тё-мааа, отста-аа-ань! Я ещё сплю-ююю! Отвернув одеяло от сонной сморщенной мордахи, лизнул, а потом коротко всосал сомкнутые в недовольную гримаску губы. — Сонц, твои папы вернулись. Ждут нас, просыпайся! Пашка, потерев кончиками пальцев заспанные глаза, поморгав светлыми веерками ресниц, наконец посмотрел на меня, недовольно пробурчав: — Чё, прям щас, что ли? Рано же ещё! — Паш, время десятый час. Давай, подъём! — Я ещё не просну-у-улся. Сам разбуди, — капризно прогнусавил он. «Разбудить значит? Окей!» Я придвинулся, слегка навалившись на сонное чудовище, и поворошил спутанные вихры. — Малыш наш не просыпа-а-ается. Его полночи му-у-учили, спать не дава-а-али, утром рано будят плохие дя-я-ядьки, — приговаривал я, покрывая лёгкими поцелуями расслабленные губы, тёплый нос, прикрытые пушистыми ресничками глаза, бледное заспанное лицо; щекотал языком аккуратную раковину ушка; легонько прикусывал тонкую кожу шеи, груди; втягивал и посасывал горошинки сосков и неторопливо продвигался дальше, то щекоча, то целуя, то прикусывая, то полизывая, не оставляя без внимания ни одного видимого участка расслабленной, горячей со сна суслячьей тушки. Пашка тихонько вздыхал и слегка подрагивал телом на каждое прикосновение. Я же сам завёлся так, что меня было уже не остановить. Быстро скинув с себя пижамные штаны, лёг сверху, приподнявшись на руках над любимым чудом и принялся неспешно двигаться вверх-вниз, при этом наши полувозбуждённые члены, потираясь друг о друга, уже приходили в полную боевую готовность, о чём недвусмысленно говорили появившиеся из расщелин набухших головок прозрачные капельки смазки. Низ живота тянуло и скручивало, а до самой макушки прокатывался волнами озноб от соприкосновений с Пашкиным, возбуждённым не меньше моего, телом. Прелюдии обоим было уже достаточно. Мы её больше не хотели: мы опять хотели друг друга — сейчас, немедленно, иначе умрём и никуда не поедем. Пашка с закрытыми глазами пошарил под подушкой и протянул мне смазку. Я нагнулся и прошёлся влажными губами по напряжённому животу, выцеловывая и слегка прикусывая нежную кожу. — Сонц, кристаллик достань, подержи! — с придыханием, через поцелуи прошептал я, не отлипая губами от светлой косички мягких волосков. — Мы-ымм… зачем? — Затем. Подержи! Пока Пашка доставал и держал в сомкнутой ладони кристаллик, я быстро смазал своего налитого немаленького друга и выпустил треть тюбика на розовую, припухшую дырочку суслячьего ануса. Слегка поласкал и зашёл сразу двумя пальцами, не переставая терзать под непрекращающиеся стоны нежную, в кучерявящихся светлых волосках кожицу вокруг Пашкиного изнывающего в нетерпении естества. Как же я обожаю мучить моё суслячье отродье, слушая через всхлипы его капризное хныканье и недовольное бурчание. Красное свечение от кристаллика уже исчезло. Я ещё немного порастягивал и, придвинув широко раскрытые бёдра, легонько толкнулся в жаркое, податливое нутро налитой головкой. Тут же остановился, хотя сил не было сдерживаться. — Подождать? — Кого? Трамвая? — Паш, привыкни чуток. Пашка опёрся руками о постель и сам резко насадился, просипев с придыханием: — Давай, чё замер? Я не могу уже… Мир отодвинулся и исчез: никого не было, не существовало в целом свете — только мы двое. Всё остальное ушло, исчезло, растворилось! Только приклеенные друг к другу два тела, две души, два сердца прочным клеем, имя которому — любовь! Трудная, непростая, прошедшая через все преграды и испытания, став от этого ещё прочнее и устойчивее — наша любовь! Мы будем её хранить и нести бережно по жизни в четыре руки, в два сердца, как ценную антикварную вазу, доставшуюся нам без скидок и бонусов, по самой дорогой цене. «Пока я жив, с тобой я буду… пока я жив, с тобой я буду…» — стучали метрономом невесть откуда появившиеся в голове строчки. И я повторял их про себя, как молитву, как клятву в такт движению наших сплетённых в безумном, страстном танце любви тел, соединённых одной судьбой навечно! Пять лет спустя… — Ты вот зачем это сделал, можешь мне сказать? Я старался, строил, а ты своей тощей жопенцией всё мне взял и разрушил. Щас ты по ней получишь! Иди сюда! — Паса, я ницяинна, я безай и поскользнуйся. Хоцес, вместе опять постъёим? — выкарабкиваясь из горы песка, минуту назад бывшей средневековой рыцарской крепостью, с сожалением развёл руками четырёхлетний Пашкин тёзка — Паша-младший. — Не хочу. Пошли мыться, маленький негодяй, ты весь в песке! Баба Нина увидит — будет нам обоим! — Ни буит. Она никойда ни югаица, тойко смиёца. Последнее слова малыш проговорил со смешным взвизгом «смий-йёца», потому как две сильные руки успели его подхватить, подкинуть в воздух и опустить на загорелое плечо. Я лежал на шезлонге, лениво потягивая яблочный сок из маленькой пластиковой бутылки, и смотрел на очередную «разборку» моего супруга со своим крёстным сыном. Они уже добрались до воды, и Пашка-большой стал обкупывать повизгивающее смешливое чудовище, разрушившее два дня с усердием строившийся песочный замок — Пашкину гордость. — Эх ты! — донеслось до меня сквозь визг и хохот Пашки-маленького. — Мелочь пузатая! И когда уже правильно говорить научишься, а? — Ай-ай, нинада! Сикотно! — Стой прямо, не дрыгайся, шкетина несчастная! — Сам скетина! Ай! Тим-у-й! Забеи меня! Он сипьется! Ай! — Так, что тут такое, а? Кто тут щиплется? — подхожу к барахтающимся в воде Пашкам, сделав грозное лицо, — Щас мы его накажем! Пашка уже поднимает отмытого, дрыгающего ногами сыночка и на весу передаёт мне. — Держи, он меня замучил. Теперь твоя очередь, я зайду подальше, поплаваю немного. — Мы тебя подождём, давай по-быстрому, Паш. Наши с города уже вернулись, на обед ждут. — Ага, я туда и обратно! — блеснул белозубой улыбкой мой суслан. — Не выпускай его, опять весь в песке уделается. Я вернулся и улёгся на шезлонг вместе с неугомонным шалуном. Утомлённый беготнёй и разморенный полуденным солнцем, наш сынуля уже клевал носом и закрывал посоловевшие глазки. Я обтёр его пушистым полотенцем и, закутав в тонкую простынку, уложил на себя. Пусть поспит, сейчас Паша вернётся, и пойдём в дом. Мы отдыхаем всей семьёй на черноморском побережье в Ялте. Семья — это мы с Пашей, наш Паша-младший, отцы и Пашина мама — Нина Ивановна. Отцы здесь уже две недели, а мы вот с Пашей смогли вырваться, забрав с собой бабушку с внуком, только неделю назад: меня не отпускали дела по бизнесу. После окончания универа я основал свою архитектурно-строительную фирму, вложив в стартовый капитал все деньги, которые у меня были — Настины миллионы. С оформлением помог Владимир Павлович — Пашин отец, он и сейчас мне помогает по многим юридическим вопросам, хотя есть свой юрист — штатный. Пашка тоже помогает, как специалист-геодезист, но вести бизнес совместно отказался наотрез сразу, сказав, что ему меня и дома хватает. Да и своя работа у него интересная, связанная с космической топографией. Это его стихия и, как мне думается, занятие на всю дальнейшую жизнь. После универа он сразу поступил в аспирантуру и сейчас уже пишет вторую диссертацию — докторскую. Надо полагать, через пару лет в нашей семье появится свой доморощенный профессор. А пока что он частенько ездит в командировки, чему я не слишком рад, так как иногда они бывают довольно длительные — по неделе, а то и две. Он, можно сказать, уже объездил полмира. То у него семинары, то симпозиумы, то совместные мероприятия с заграничными коллегами по их космическо-топографическим делам. Я тоже, бывает, выезжаю в Германию или в Чехию по делам своей фирмы, но не более, чем на три-четыре дня. И возвращаться домой, когда Пашка в отъезде и тебя никто не ждёт — тоскливо. Но я терплю, куда же денешься, если твой супруг выбрал себе такую профессию. Супругами мы стали три года назад, узаконив свои отношения в Канаде, куда специально для этого летали вместе с отцами Паши и моими родителями. Мама Паши, к слову сказать, лететь с нами наотрез отказалась, сославшись на то, что плохо переносит перелёт, да и бабулю одну оставить не на кого. Баба Липа, Пашкина бабушка, в то время тяжело заболела, и Нина Ивановна перевезла её к себе в Ключ. У неё была запущенная онкология, и ни операция, ни последующая химиотерапия не помогли: через три месяца Олимпиады Фёдоровны не стало. Она так и не узнала о том, что Паша гей, что мы с ним уже давно вместе и что поехали вовсе не отдыхать, а жениться. Да и надо ли ей это было знать? Пожилой человек, проживший жизнь по общепринятым правилам и традициям, отрицавшим однополую любовь — она вряд ли смогла бы это принять. И слава богу, что жила и ушла в счастливом неведении. Моя бабуля о нас с Пашей знает от родителей. Они ездили к ней и рассказали о нас. Не знаю, каким был их разговор, но баба Вера, даже если и не смогла принять, внешне никак этого не показывает: по-прежнему меня любит и к Пашке относится так же, как и раньше, как к своему. Ей, пожизненному педагогу, старой коммунистке, большую часть жизни прожившей при советском режиме, где такие как мы преследовались законом, невозможно изменить свои принципы за один день. Да и видимся мы теперь нечасто, если не сказать больше — почти никогда. Только изредка общаемся по телефону. Как правило, звоню я, чтобы справиться о здоровье или поздравить с очередным праздником. Мишина вдова Маринка живёт вместе со своим сыном Пашкой в Москве. Паша на Настины миллионы, которые я ему в конце концов передал со второй или с третьей попытки (уж теперь и не помню) купил им двухкомнатную квартиру в Кузьминках. Она закончила курсы парикмахеров, работает в одном из московских салонов красоты и заочно учится в экономическом университете по своему парикмахерскому направлению. В общем, потом сможет преподавать парикмахерское искусство, а может, пойдёт по стопам известных мастеров-стилистов. Во всяком случае, мы и Пашины отцы у неё первые клиенты. А Пашка-младший, наш общий крёстный сын, частенько живёт или у нас, когда мы дома, или у Пашиных отцов. Там даже чаще — за ним присматривают Зина и её дочка Рита. Мишина мама, тётя Аня, после его смерти совсем сникла, стала часто болеть и частенько прикладываться к рюмке на пару с мужем, который и раньше был не прочь выпить лишнего, но, пока был жив Мишаня, держался. Маринка поначалу терпела, ещё год жила вместе с ними, но потом мы, видя её беспросветное житьё-бытьё, да ещё на руках с маленьким ребёнком, посоветовавшись с Пашкой, забрали в Москву. Сначала они жили вместе с нами, пока мы не нашли им подходящее жильё. Пашку-младшего мы все любим сумасшедшей любовью, поэтому разбаловали до безобразия. Правда, он сам по себе очень неплохой парень, наш Пал Михалыч, как его отец, — степенный и рассудительный мужичок. И очень добрый. Маринка нам давно стала как своя, и для отцов тоже. Совсем недавно у неё появился парень, её однокурсник. Первым, кому она в этом призналась, был Марио. Они с ним друзья — не разлей вода, мой Пашка даже ревнует: как так, ведь он был Мишиным другом, да и Маринку знал с детства, а все секреты первым узнаёт Марио. И вот теперь, после нашего отпуска, она должна будет нашим папашам представить своего друга официально. Им — а не нам! Паша считает, что это просто возмутительно, и я с ним совершенно согласен. Почему? Да потому, что я всегда и во всём с ним согласен, нравится мне это или нет. Но мне нравится. Даже если я с чем-то бываю не согласен, стоит этому шантажисту-вымогателю похлопать на меня своими выбеленными ресницами… и все мои аргументы «против» тут же испаряются. И кто решил, кто установил эти каноны, что красиво — тёмные ресницы и брови? И чем темнее, тем лучше? Для меня нет ничего красивее глаз цвета гречишного мёда в обрамлении светлых, почти белых ресниц. А брови у Пашки вообще едва просматриваются — две светлые узкие полоски. Это жутко красиво и до безумия сексуально. А стоит ему склонить голову набок, устремить на меня свой суслячий невинный взгляд и похлопать этим пушистым веером… Я забываю о чём мы только что спорили, вообще, всё забываю. Я даже забываю, что в комнате мы не одни (если в этот момент не одни), я вижу только эти блядские ресницы и влажно-приоткрытый рот. Да, знаю, что я тряпка, подкаблучник и просто размазня, и он вьёт из меня верёвки. Но ничего не могу с собой поделать, ещё и узлы помогаю ему затягивать. Люблю этого засранца, люблю — и всё! И скучаю, и схожу с ума, когда его нет рядом, хотя мы созваниваемся каждый день, а вечером обязательно говорим в ватсапе или в скайпе. И всё равно считаю, сколько ещё осталось до его возвращения. А Пашка любит делать сюрпризы… Называет одну дату приезда, а сам возвращается раньше, да ещё рано утром или поздно вечером, или вообще ночью, когда я уже сплю. Забирается ко мне под бок и… Можно ли быть ещё более счастливым, чем в этот момент? Вот поэтому я всегда с ним согласен и всегда на его стороне, потому что со своим супругом я абсолютно счастлив. Конечно, иногда я бываю занудным и раздражительным, особенно когда идут переговоры о каком-то крупном подряде. Бывает, что это тянется не один день и даже не одну неделю. В это время меня лучше лишний раз не трогать. А лучше вообще забыть на какое-то время о моём существовании. И Пашка знает и не трогает. Старается слишком не отсвечивать, занимаясь своими делами или уезжая к отцам. Но зато потом, когда всё благополучно завершается, наступает время великой мести. Пашка мне припоминает всё. А я и не сопротивляюсь, чувствуя свою вину и глубоко раскаиваясь, готов на всё, чего ни потребует Его суслячье величество. Да! Как у всех нормальных людей, у меня бывает разное настроение, бывают разные дни: одни более удачные, другие менее… Мне приходится по роду своей деятельности постоянно общаться со многими людьми: заказчиками, подрядчиками, банкирами, чиновниками и ещё бог знает с кем, и не все эти люди милы и приятны. Я тоже крайне редко бываю милым. Вернее, милым я не бываю никогда. Что же касается моих сотрудников, а у меня их более двухсот, то у себя в офисе я помесь алабая с бандогом — лют и беспощаден, могу даже загрызть, если сильно достанут. До сих пор не понимаю, почему мои сотрудники в панике не бегут из моей конторы? Работают как-то, терпят. Зато вот Пашку любят все. Стоит ему появиться у меня в офисе, как лица затюканных моим домостроем (в данном случае — офисостроем) подчинённых преображаются буквально за секунду. Он до моего кабинета идёт минут тридцать, потому что тут же начинаются приветствия, улыбочки, смешки, хохотки, угощения какими-то печенюшками, тортиками собственного приготовления, бутербродиками, булочками, травяными чаями. Обязательно у кого-то находится бутылка молока, так как все знают, что Паша всё, что пьётся, пьёт только с молоком, и вся моя жёсткая дисциплина летит к чёртовой матери. Таков мой Пашка или Павел, как зовут его коллеги и мои подчинённые. Пожалуй, от того необщительного, закрытого для всех Пашки, каким он был в юности, ничего не осталось. Видимо, его работа, требующая непрерывного общения с людьми, причём не только у нас в стране, но на разных континентах нашей планетки, а может наша с ним благополучная жизнь, сделали его совсем другим человеком: коммуникабельным, обаятельным, умеющим поддержать беседу на любом уровне и… и можно привести ещё много эпитетов его нового, весьма покладистого характера. А каким он был раньше, я уже и не помню, мне кажется, что он всегда был таким, как сейчас. Со мной-то он остался прежним — моим Пашкой, таким же открытым, такой же язвой и насмешником, таким же любящим и любимым, как раньше. Но иногда на меня накатывает леденящий душу ужас, когда вспоминаю прошедшие годы. В нашей с Пашкой жизни было столько случайностей, которые могли привести нас к совершенно другому исходу: мы могли погибнуть, могли разойтись навсегда и никогда больше не встретиться, а могли встретиться слишком поздно, просто, как бывшие друзья детства, у которых давно у каждого своя жизнь. И я не могу себе до сих пор ответить на один вопрос: то, что мы всё-таки вопреки всему вместе — это случайность, или Урод был прав, и наши судьбы кем-то там наверху были предопределены заранее? Но тогда почему так случилось, что я столько в жизни дров наломал, двум некогда близким мне людям принёс несчастье? Всегда буду это помнить, оно — чувство вины — всегда со мной, как бы хорошо мне ни жилось в настоящей сегодняшней жизни, как бы счастлив я ни был. Может быть, господь меня простил, раз вернул мне моего любимого… может быть! Но сам себя я простить не могу. Эти люди идут вместе со мной по жизни — из года в год. Они всегда в моей душе, и я, наверное, до конца своих дней буду нести эту ношу — вину перед ними. Ленка… Подружка моего подросткового детства — озорная, неугомонная девчонка. Чего мы с ней только не вытворяли в пору «младой юности»! Однажды залезли на крышу соседской сараюшки с большими кругами подсолнухов (с чужого огорода). У нас на пустыре недалеко от дома некоторые жильцы строили себе такие неплановые коробушки из досок с погребом внутри. Позже их снесли, собираясь на том месте что-то строить, но так и не начали. И на смену деревянным сараям пришли металлические коробки гаражей. Кажется, они и по сей день там стоят. Так вот, сидели мы на крыше, щёлкали семечки, плевались на землю шелухой, ржали, как подорванные, над разной ерундой, целовались украдкой и не замечали, что крыша, недавно покрытая битумом, начала плавиться на солнце. В общем, перемазались в вязкой смоле, как черти. Кажется это был уже сентябрь, и стояла жаркая погода, последние солнечные деньки, отголоски ушедшего лета — бабье лето, как зовут его на Руси. На Ленке была надета модная джинсовая юбочка, наподобие абажура с кружавчиками по краю подола: мама у неё портниха, дочку сама обшивала по последней моде. И, кажется, Ленка надела ту юбку в первый раз. Надо ли говорить, что стало с этой юбочкой? Я тоже выглядел не лучше. Мы, когда поняли, что прилипли, просто валялись там в изнеможении от хохота. Хозяин сарая, увидев в окно двух «отморозков», покусившихся на его собственность, прибежал и, махая хворостиной, прихваченной по дороге, с матами попёр нас с крыши, обзывая «остолопами» и «дегенератами» и прочими нелитературными словечками из своего роскошного словарного запаса. Мы ржали так, что буквально скатились на землю, чуть не оставив на крыше штаны и модную юбку: «оно» никак не хотело отлипаться. Ленке, конечно, дома попало по первое число. Юбку с блузкой потом пришлось выбросить, как и мои штаны с футболкой. Со мной же категорически было запрещено дружить: этот хулиган учит плохому. И вообще, девочке нужно дружить с девочками. Лена… моя первая сумасшедшая любовь. Моя юность! Моя первая и единственная женщина! Был у меня небольшой романчик до Ленки. Но это, скорей, была школа, так сказать, курсы по подготовке ко взрослой жизни зелёного мальчишки. Я даже имя той девушки не помню. То ли Надя, то ли Валя… Нет, не вспомнить теперь. Она была намного старше, да и встречались мы с ней всего неделю, а потом она уехала, и наша связь оборвалась. С Леной же было всё очень серьёзно! Лена… Красивая особой, вызывающей красотой блондинка. Не та глупая блондинка, о которых складывают анекдоты, нет! Дерзкая, самоуверенная, знающая себе цену, яркая — такой была Лена. А ещё она меня любила! Если бы не Пашка… Если бы не пришедшая из ниоткуда моя любовь к нему… Если бы… если бы… Но всё случилось так, как случилось. Наверное, нам с самого начала быть вместе не суждено было судьбой. Опять припомнились слова моей мамы, сказанные когда-то давно, когда я очень страдал из-за вынужденной разлуки с Леной: «Жизнь всё расставит по своим местам!» Жёсткие слова… И жизнь расставила. Я живу в счастливом браке с любимым человеком, а Лена… Лены давно нет. Глупая, бессмысленная смерть на дороге. Почему именно она, как господь выбирает тех, кому суждено умереть молодыми? Лена… она была такая живая! Она была создана для долгой, яркой, счастливой жизни! Почему же всё произошло так чудовищно глупо и бессмысленно? О её гибели мы с Пашкой узнали в начале лета, когда приехали к своим погостить в Ключ. Узнали от Женьки, которая так и осталась жить в городе. Остальные из нашей школьной тусовки поразъехались кто куда. Мои от меня про гибель Лены специально скрывали, а Пашка просто ни с кем отношений не поддерживал. Да и я, признаться, тоже. Сменив свой старый мобильник на новый айфон, я поменял номер телефона, и мой круг знакомых поредел. С Ксюхой Пашка тоже потерял связь: вскоре после того, как они виделись в последний раз, она вышла замуж, и они с мужем уехали на пмж в Питер, где у её супруга были какие-то родственники, вот они и помогли им обосноваться в Северной столице, и где и родился их первенец. Сейчас она уже счастливая мать двоих ребятишек, о чём нам тоже поведала Женька. Сразу после окончания школы Лена разорвала всякие отношения с родителями. Они были уверены, что она замужем за каким-то богатым немцем и живёт в Германии. Как оказалось — это была неправда, Ленкина выдумка. Она хотела уйти из дома, из семьи, и ушла, придумав эту историю с замужеством. На самом деле она жила в Москве и работала секретарём у одного крупного предпринимателя, и даже жила в его загородном доме, чтобы всегда быть под рукой. У водителя, который погиб вместе с Леной в той аварии, нашли какие-то записи о том, что он работает охранником на его загородной частной территории. Как и почему они оказались вместе на трассе в его старенькой Ладе, куда и зачем ехали, так и осталось загадкой. Наши правоохранители, конечно, завели дело по факту аварии, но как-то быстро всё свернули, не усмотрев в гибели двоих несчастных никакого криминала: водитель Камаза в аварии был невиновен, так как именно водитель Лады не справился с управлением, и автомобиль, выехав на встречку, угодил под колёса Камаза. Это был просто фатальный случай. Предприниматель, у которого они работали, оказался добропорядочным гражданином, хорошим семьянином, жил с женой и дочкой. О причине, куда и зачем его работники выехали из усадьбы тем ранним утром, ему было неизвестно, как и многочисленной обслуге его обширного поместья. Тем не менее, все расходы по похоронам своих сотрудников взял на себя и даже выплатил крупную денежную компенсацию Ленкиным родичам. Охранник же был сиротой — вырос в детдоме., так что компенсировать было некому. Лену по желанию родителей похоронили в Ключе на местном кладбище. На следующий день после нашей встречи, мы с Женькой поехали на кладбище. Ленкина могила выделялась из всех остальных так же, как и она сама при жизни из своих сверстниц — яркая и вызывающая: художник изобразил её на мраморной плите в натуральную величину, и даже взгляд был именно такой, как при жизни — кокетливый и немного хищный. И что меня просто ввело в ступор: на ней был тот самый кулончик, львёнок с изумрудным глазком — мой новогодний подарок. Как будто упрёк мне… А Пашка, когда увидел изображение, весь побелел и застыл как вкопанный с остановившимся взглядом. Я даже забеспокоился, что ему сейчас станет плохо: тихонько взял за плечи и усадил на лавочку, не понимая, чем вызвана такая реакция. С Леной они никогда не дружили, даже напротив — не выносили друг друга. Я понимаю: кладбище — не самое весёлое место, тем более, если ты стоишь у могилы знакомого человека, пусть даже неприятного тебе при жизни. И всё же… Причину я узнал, когда мы уже вернулись: обратную дорогу до дома он молчал, отвернувшись к окну. Оказалось, что саму Лену и всё, что было с ней связано, он помнил. Вот только её лицо стёрлось из его памяти. И его это как-то раньше не сильно волновало, я даже не знал про это: мы о Лене вообще с ним никогда не разговаривали, это как бы была запретная, весьма щекотливая для нас обоих тема. Но когда он увидел Ленкин портрет там, на памятнике, он её вспомнил. Вернее, не её, а девушку, которую видел раньше, мёртвую девушку на трассе. Тогда, зимой, когда он вернулся домой весь вздрюченый и рассказал мне, что на его глазах погибли люди, и он видел девушку в машине… Той девушкой была Лена. Просто невероятно! Немыслимо! Огромное расстояние, которое их разделяло, сузилось до короткого отрезка трассы в несколько метров, чтобы свести их вместе в последнюю, роковую минуту Ленкиной короткой жизни. Что это? Опять рука судьбы? Но почему тогда там оказался Пашка, а не я? Ведь это я, а не он, причинил ей боль, значит я, а не он, должен был увидеть этот ужас! Чтобы страдать, мучиться, и чтобы каждую минуту перед моими глазами стоял этот момент — мгновение, когда она ещё жива, и вот её уже нет. В тот день мы с ним жутко напились. Пришедшие вечером домой мама с отчимом буквально на себе разносили нас по постелям. А мы ни черта этого не помним. Помню, что мы пили и пили, я плакал — тоже помню. Пьяный Пашка меня успокаивал и… тоже плакал. Как бы там ни было, Ленку мне было до жути жалко. Да, я на неё злился, и Пашка её не любил, но смерти мы ей никогда не желали. И то, что произошло, было просто немыслимо и никак не укладывалось в наших головах. Она должна была жить, просто обязана! Слишком яркая, слишком живая, слишком бесстрашная: в ней всего было слишком — всё для жизни! И ещё — Лена была моей юностью! Вторым человеком, которого я сильно обидел, был Глеб. Он меня так и не простил и со мной не общался. Через два месяца после того, как мы расстались, сдав январскую сессию, он, не дожидаясь окончания семестра, перевёлся на заочное отделение. Иногда я его видел в коридорах универа, но он сразу же поворачивал в противоположную сторону от меня. Так мне с ним и не удалось ни разу поговорить. Да что греха таить, я и сам не слишком к этому стремился. Сказать мне ему было нечего. Думаю, он был прав: бывшие любовники никогда не станут друзьями, если расстались не по обоюдному согласию. Тот, кто любил и был брошен ради другого — никогда не простит. Говорили, что он вернулся в Ногинск, устроился на работу в какое-то архитектурно-проектное бюро, в универе появлялся только во время сессий. Встретил он кого-то или живёт один — я не знаю. Но надеюсь, что всё же встретил. А Катя после окончания университета уехала жить в Америку. С ней у нас отношения наладились, когда она бросила своего Толика ради американца. Она, как-то между лекциями, первая подошла ко мне и заговорила. Я был, что называется, прощён. Хотя… той дружбы, которая у нас была вначале, уже не было. Мы просто общались, и не более того. Когда мы расстались с Глебом, Катерина приняла его сторону, даже не поговорив со мной, не выслушав. Просто отвернулась. И я не смог переступить через это. Я думаю, она это понимала, но поговорить так и не собралась, а может, просто не хотела. Кто их, женщин, разберёт? Они, вообще, редко признают свою вину, у них всегда мужики виноваты. Под конец учёбы мы почти перестали общаться, только здоровались. Так наши пути-дорожки и разошлись. Перед отъездом она мне всё-таки позвонила: сказала, что выходит замуж и уезжает навсегда в штаты. Я поздравил, пожелал ей счастливой семейной жизни. Поболтали на уровне «как живёшь?» и «как дела?». Я чувствовал, что она хотела ещё что-то сказать, но так и не сказала. И ещё с одним другом я распрощался навсегда, вернее, мы с Пашкой распрощались — с Настей-Таей. Перед тем, как ей навсегда вернуться в свой мир, а было это два года назад, мы свозили её на юг. В конце июня, после того, как она защитила дипломы на своих двух факультетах, поехали на её внедорожнике в Крым. Тая столько лет прожила у нас, но ни разу нигде не была. Вот мы и решили сделать ей подарок на прощанье. Я видел Таю разной: плачущей, испуганной, спокойной, деловитой… но никогда не видел её скачущей, прыгающей, бегающей по берегу наперегонки с Пашкой, при этом они ещё и орали дурными голосами. Из воды их просто невозможно было вытащить. Тая оказалась отличной пловчихой, но это и не мудрено, поскольку в своём мире жила в окружении воды — бескрайних океанских просторов. В их мире плавать — всё равно, что ходить — так же естественно. Мы переезжали по Крымскому побережью от одного места к другому по просьбе Таи: ей хотелось увидеть и запомнить как можно больше. Она беспрестанно что-то снимала на голографию. К концу поездки багажник доверху был заполнен пакетами с семенами овощей и цветов, кустами саженцев. На рынки с ней вообще ходить было опасно, она начинала скупать всё подряд: разные кустарные поделки, какие-то безделушки, сувениры из ракушек, чеканку, керамику, украшения из природных камней — всё, что изготавливалось руками крымских умельцев. Поскольку в багажнике места уже не было, мы купили короб, что-то вроде грузового контейнера, и прикрепили его на верх машины, сгрудив в него все эти «богатства». Ну и, конечно, останавливались в самых живописных местах побережья, отдыхая как «робинзоны» — с палаткой, рыбой и мясом, приготовленными на костре. Рыбу мы сами, правда, не ловили и мамонтов не забивали: всё покупалось на рынках или у местных по дороге. Тая была счастлива, просто светилась, как солнце… загорелое солнце. А мы были счастливы, глядя на неё. Время от времени в каком-нибудь посёлке снимали на сутки комнату, чтобы отдохнуть от «робинзонады», помыться и привести себя в порядок. Вечером после баньки сидели в беседке и попивали вино из хозяйских погребов, наслаждаясь вечерней прохладой, сладким виноградом, свежеприготовленным сыром и говорили, говорили, говорили… обо всём, кроме скорого расставания. У них в СУВЭП произошла небольшая «революция», в результате чего в отставку было отправлено почти всё руководство. В итоге её деда восстановили в прежней должности, а саму Таю решением совета назначили руководителем одной из лабораторий Центра Возрождения, той самой, куда периодически забирали Патиму на различные обследования. Теперь, когда Тая вернётся, она сама будет набирать сотрудников в свою лабораторию — из научного состава и молодых специалистов. Так что Патиме больше не грозит провести часть жизни в стенах центра: теперь её есть кому защитить. Домой мы вернулись страшно уставшие от отдыха, но довольные. В назначенный день поехали прощаться с Таей. Её помощница Галия уже вернулась домой с проводником, а за Таей он должен был прийти на следующий день после нашего визита. Пробыли мы недолго: расставаться было грустно, говорить особо не о чем, всё было переговорено за дни отдыха. Как говорят: долгие проводы — лишние слёзы. Мы уже собрались уезжать, когда Тая попросила ещё ненадолго задержаться и сама поднялась наверх. Вскоре она вернулась с пластиковой папкой и обтянутым синей замшей плоским футляром, в котором обычно хранят ювелирные украшения. В папке оказались правоустанавливающие документы на дом с земельным участком и внедорожник, переписанные на наше с Пашкой имя, и две банковские карты с довольно приличными на них суммами, которые Тая не успела потратить. Возражения, как говорится, не принимались. Она просто отдала нам всё, сказав, что ей это больше не пригодится. А если ей доведётся когда-нибудь ещё перейти в наш мир, то она всегда будет знать, что у неё есть мы. И ещё один бесценный подарок она сделала нам на прощание. Это был тот самый замшевый футляр. В нём в углублениях лежали десять необработанных рубиновых камней. — Вы можете передарить их своим близким или кому захотите. Ваши оба кристалла я зарядила на вас с Пашей. Ведь я не знала, кто какой кристалл возьмёт себе. Поэтому, они содержали общую для вас обоих память и могут лечить только вас и восполнять энергию только вам. А эти — того человека, кто первый сожмёт их в ладони. Кристалл считает его ауру (биополе) и будет полезен только для него одного. Для других же это просто камень, хоть и драгоценный. Думаю, вы понимаете, что футляр без надобности лучше не открывать и, тем более, не трогать камни руками. Если только не захотите сделать их своими, — улыбнулась она загадочно, — Так и быть, открою вам маленькую тайну. Каждый раз, когда вы сжимаете в ладони кристалл, он продлевает срок вашей жизни. — На сколько продлевает? — спросил ошеломлённый услышанным Пашка. Тая опять загадочно улыбнулась. — А вот этого я вам сказать не могу. Я не знаю, как камни действуют в вашем мире, ведь здесь жизненный цикл человека совсем другой, он гораздо короче нашего. И будьте осторожны с ними. Камни не должны попасть в недобрые руки, о них не должны узнать алчные люди. Это для вашей же безопасности. Прежде, чем кому-то подарить, взвесьте всё, обдумайте — так ли уж необходим камень именно этому человеку? Не пойдёт ли он хвастать вашим подарком, что может привести к очень нехорошим последствиям. Я тоже долго обдумывала — стоит ли делать вам этот бесценный дар из будущего? А вдруг я вместе с ним принесу в вашу жизнь не благо, а беду? Я и сейчас, честно говоря, не уверена. Кристаллы жизни — это огромная опасность, если вы совершите ошибку, помните об этом всегда. И берегите себя! Если с вами что-нибудь случится — никогда себе не прощу. Я узнаю, почувствую. Ведь у меня есть частичка твоей энергии, Тимур, — твой мобильный телефон. *** Футляр с кристаллами так до сих пор и лежит у нас дома в скрытом от посторонних глаз сейфе. Правда, один из камней Пашка уже «пристроил». Год назад Пашка-младший подхватил в саду ветряную оспу. Как-то вечером нам позвонила Марина, и сказала, что у сына поднялась высокая температура. Она вызвала скорую, но та всё не едет, говорят «ждите», много вызовов. Она очень волновалась, не знала что делать, лекарство не помогало — Пашка метался в жару. Мы сразу сорвались из дома и помчались в другой конец города — в Кузьминки. Пашка натянул на руку перчатку и взял с собой по моему молчаливому согласию один из камней. Когда приехали, температура немного спала, и Пашка-младший уснул. Я увел Марину на кухню, а Пашка тем временем достал кристаллик и сжал в детской ладошке. Когда мы с Мариной вернулись в комнату, Пашка-младший, тихо посапывая, крепко спал здоровым, детским сном. Скорая наконец появилась, когда мы уже собирались ехать домой. Будить малыша не стали, ведь температура прошла «сама собой». Кристалл мы привезли назад и положили в отдельную коробочку. Если вдруг малыш опять заболеет, приедем и ещё «полечим». Но ребёнок растёт, бегает, и за всё время даже ни разу не чихнул. Придёт время — там будет видно. А пока пусть эти волшебные, но весьма опасные камешки лежат и ждут своего часа. Дорогих людей у нас много, и каждый может внезапно заболеть. *** Вот такими подарками на прощание одарил нас наш потомок Тая-Настя-Насима. Мы были настолько подавлены расставанием, что просто сидели и молчали, глядя друг на друга, чтобы хорошенько запомнить. Тая и так не забудет: она сделала много видео с нами, пока мы были на юге. Ну, а мы не забудем её и подавно. Безвременье и всё, что с ним связано, останется с нами навечно. Пашка под конец задал резонный вопрос: что делать с той дверью, которая ведёт в туман (он так и сказал — «в туман»), на что Тая ответила, что когда мы приедем сюда в следующий раз, этой двери не будет совсем. Просто сплошная стена безо всякой двери. Она проводила нас до машины, мы обнялись, посмотрели ещё на Таю в последний раз и уехали. Тая стояла на дороге и смотрела нам вслед, пока мы не повернули на трассу. Так я её и запомнил: удаляющаяся девичья фигурка в белом брючном костюмчике и с белой лентой в косе. *** Пашка наконец наплавался и, сверкая на солнце каплями воды на загорелой коже, вышел на берег. Я уже был один: Нина Ивановна ещё раньше приходила узнать, почему мы так долго не возвращаемся, и унесла спящего Пашку-младшего в дом. — Ты куда заморыша дел? — остановился передо мной супруг. — Куда-куда? Цыганам продал, — усмехнулся я, с удовольствием оглядывая стройную Пашкину фигуру, — Мама твоя приходила узнать, скоро ли наш дельфин наплавается, вот и унесла Пашку. Разморило ребёнка, и он заснул, пока ты плавал. Пашка подошёл ближе, прижался мокрым торсом и засосал мои губы коротким поцелуем, не обращая внимания на отдыхающих, лежащих в шезлонгах неподалёку. — И что это за демонстрация была? — А, пофиг! Мой муж — когда хочу, тогда и целую! Пускай завидуют! Он перекинул через плечо влажное полотенце, приобнял меня за поясницу, и мы неторопливо пошли к дому, сопровождаемые пристальными, недружелюбными взглядами.

***

Ах, мальчик мой! Хоть в памяти всё стёрто, И позабыто, может, навсегда, Не сдамся я! Ведь, знаешь, я упёртый, А камень точит и вода. Прости меня за то, что не сдержался, Поцеловать любимого ещё ведь тот искус! Меня пока не вспомнил ты, как ни старался, Но ты признался мне: «Я помню этот вкус!» ***

***

the end Дорогие друзья, верные мои читатели! Спасибо всем, кто прошёл эту историю вместе со мной! Особая благодарность за ваши комментарии! Они меня поддерживали и вдохновляли на протяжение всего времени, пока писалась эта очень непростая для меня работа — моё первое макси, мой первый опыт. Жаль расставаться с парнями — они для меня стали живыми, осязаемыми — со всеми их ошибками, бзиками, непонятками и бесконечной любовью друг к другу, несмотря ни на что. Если мой труд хотя бы на немного сделал вас счастливее, если позволил отвлечься хотя бы ненадолго от нескончаемых проблем и забот, если добавил ещё немного радости в вашу жизнь — я счастлива! Это самая лучшая награда! Значит, трудилась не зря! Благодарю за подарки, высокие оценки, добрые слова и тёплые отзывы! Спасибо всем! Ваша Рина. 20.07.2018г.