Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Тимур Пашка попятился от клубящейся в дверном проёме плотной серой завесы, но, оглянувшись на нас, остановился. — Не, вы серьёзно? Эта гадость не ядовитая, случаем? А то шагнём и попадаем прям у двери. Я такое в кино видел. — Паш, — успокаивающе тронула его за руку Тая, — это вход в Безвременье. И это самый обычный туман, он не причинит нам никакого вреда. Только держитесь за меня и друг за друга. Тимур, ну ты помнишь — нужно идти цепочкой. — И куда мы придём? Там кто-то живёт? — продолжал сыпать вопросами Пашка, не отрывая настороженных глаз от проёма. — Сразу за дверью начинается лес. Он особенный — без листьев. Можно подумать, что наступили последние дни осени, и вся природа ждёт зимы. Но зимы там не бывает. И новые листья на деревьях никогда не распускаются. Всё в одной поре: ни холодно и не жарко; ни день, ни ночь. Всегда сумеречно и всегда туман. Это и есть Безвременье. Где оно начинается и как заканчивается — неизвестно… Входить и гулять одному — никогда не выйдешь и погибнешь в тумане. Поэтому, мы пойдём вместе — цепочкой. Держась друг за друга. Недалеко отсюда стоит домик, нам нужно до него дойти. Вы там уже были однажды, — Тая на мгновенье замолчала, пристально посмотрела на меня и продолжила дрогнувшим голосом: — И даже жили некоторое время. Паш, держись за мой пояс, а ты, Тимур, держись за Пашу, — и, снова взглянув на меня, улыбнулась: — Будешь замыкающим. Мы шагнули в серые клубки тумана и пошли по дорожке, которая вела вглубь леса. Высоко над нами густой аркой тесно переплелись длинные, напоминающие руки скелетов, голые ветви. Впрочем, из-за густого тумана они едва просматривались. По обе стороны и дальше вглубь — повсюду — тёмные стволы деревьев. Видимость трёх-четыре метра — не больше. Мы словно были внутри гигантского серого кокона, который постоянно пульсировал и жил своей жизнью. Было тепло, сухо и очень тихо. Даже звук шагов был едва слышен, словно мы шли не по земле, а по чему-то мягкому, пружинящему — туман поглощал все звуки. Вскоре вышли на поляну, на другом краю которой едва просматривался бревенчатый домик с двумя светящимися окнами. Голые деревья, поляна, дом — всё это было знакомо, но для Пашки всё, как в первый раз. Он шёл, пугливо озираясь по сторонам, постоянно вздрагивал и с тревожным напряжением всматривался вперёд из-за спины Таи, силясь хоть что-то разглядеть в густых клубах тумана. Мы пересекли поляну и поднялись на трёхступенчатое крыльцо. На небольшой веранде, огороженной деревянными, выкрашенными белой краской, плашками, с правой стороны от двери были сложены невысокой стопкой поленья. Я, вспомнив, что сам их сюда принёс, а Пашка потом сложил, посмотрел на них, как на старых знакомых. Даже невольно улыбнулся этим воспоминаниям и тому — далёкому Пашке. Тая открыла дверь в ярко освещённую комнату и пропустила нас вперёд. Пашка, мгновение помедлив, неуверенно шагнул за порог, я придержал его за локоть и вошёл следом. — Присаживайтесь на диван, — пригласила Тая, закрывая дверь, — А я сейчас кое-что возьму и вернусь к вам. С этими словами она прошла в соседнюю комнату и скрылась в кладовой. Я огляделся и невольно передёрнул плечами от охватившего меня волнения. Там, за порогом двери Таиного дома, жизнь текла и била ключом, здесь же время как будто остановилось. Ничего не изменилось с того дня, когда мы отсюда ушли. Всё тот же диван, накрытый зелёным плюшем; посреди комнаты стол с льняной скатертью в цвет штор; над столом, неярко освещая комнату, горит одинокая лампа под оранжевым абажуром; на противоположной от входа стене между дверями всё та же картинка с непонятными иероглифами — всё по-старому. Возле печки на полу стоит большая кастрюля. И я готов был поклясться, что это я её туда поставил. Хотя… столько времени прошло, но… здесь же времени нет, это — Безвременье! Пашка тоже с интересом рассматривал небогатое убранство комнаты, напоминающей на горницу в сельской избе. Повертев по сторонам головой, он взглянул на меня и спросил полушёпотом: — Тая сказала, мы здесь уже были? И… жили? — Были, Паш, — я хмыкнул, но как-то не слишком весело. — И даже оладьи пекли. Давай дождёмся Таю. Ты обязательно всё узнаешь, то есть вспомнишь. Потерпи немножко, ладно? Я приобнял его за плечи и притянул к себе, прижавшись губами к виску. — Я с тобой, ничего не бойся! Всё будет в порядке. Из комнаты вышла Тая с обтянутым чёрной замшей футляром в руке, по размером напоминающим готовальню. Я отпустил Пашку, и он слегка отстранился. Тая это заметила и усмехнулась, но тут же приняла обычное выражение лица. «Интересно, — подумал я, — она про нас догадывается, что ли? А может, она мысли умеет читать? И как они в своём мире к этому относятся? Консервируют мозги лет на сто? Или у них там без разницы — кто с кем?» Она взяла стул и подсела к нам, осторожно открыв футляр. Внутри в углублении по форме камня лежал продолговатый полупрозрачный кристалл ярко-синего цвета с гранями разной формы и размера, что не делало его менее замечательным. Он как будто был озарён сиянием, шедшим изнутри, переливаясь на поверхности всеми оттенками синего — от нежно-голубого до насыщенного темного до черноты. Тая вытащила кристалл и положила на свою ладонь. — Это синий циозид. Очень редкий драгоценный минерал. У нас он используется в лабораториях в Цен­тре Воз­рожде­ния, как мощный источник энергии и как проводник. Именно с его помощью мы попробуем вернуть тебе, Паша, утерянные воспоминания. Можете подержать и почувствовать его энергетику, — она протянула нам кристалл. Камушек ярко светился изнутри, отбрасывая сине-голубые сполохи по потолку и стене. Я положил его на ладонь и сразу почувствовал несильное покалывание и покатившуюся от руки к телу волну тепла. Оно не жгло, не бросало в жар, а как бы окутывало в мягкий, комфортный кокон, снимая усталость и успокаивая. Я передал кристалл Пашке, и его лицо сразу озарилось голубым сиянием. Пашка смотрел на камень, как заворожённый, но Тая, переждав минуту, отвлекла Пашкино внимание вопросом: — Паш, ты хочешь всё вспомнить? Пашка вернул Тае камень и согласно кивнул. — Конечно, хочу, надоело болваном ходить. Вы всё помните, а я нет. Мы разве не за этим сюда пришли? Говори, что нужно делать? — Тебе нужно очень захотеть всё вспомнить, — она внимательно посмотрела на Пашку и, наклонившись, мягко накрыла его руку своей ладошкой, слегка сжав. — Паша, это самое главное. Да, ещё очень важно абсолютное доверие. Ты должен верить Тимуру, каждому сказанному им слову, тогда, может, у нас что-то и выйдет, — она убрала ладонь с Пашкиной руки и откинулась на спинку стула, задумчиво нас оглядев. — Но обещать я вам ничего не буду, сама не знаю — получится или нет. Давайте просто начнём, ребята. Оказалось, нам ничего особого делать и не нужно. Я пересел на край дивана, а Пашка лёг лицом ко мне, положив голову на мои колени. Тая плавными круговыми движениями поводила над Пашкиной головой, при этом ещё раз негромко, но твёрдым голосом повторив, что он должен стараться всё вспомнить, внимательно меня слушать и доверять мне, и через несколько мгновений мышцы его лица расслабились, дыхание выровнялось — Паша спал. Мне же было приказано удобно откинуться на спинку дивана, закрыть глаза и начать вспоминать всё, что произошло с нами с того момента, когда мы впервые подошли к «проклятому» дому — последовательно, не упуская ни одной подробности. И так мысленно пройти до последнего дня пребывания здесь — нашего выхода из Безвременья. Тая вложила в Пашкину руку камень и осторожно придвинула её ближе ко мне. Я же подсунул свою руку так, что камень оказался между нашими ладонями. Мои воспоминания через камень должны перетекать к нему и пробуждать его воспоминания — снять блокировку. Если же снять не получится, то он просто должен поверить всему тому, что «услышит» от меня, и тогда они станут его воспоминаниями. В общем, как-то так — всё, что я понял из Таиного объяснения. Я закрыл глаза и начал последовательно вспоминать тот день, когда в Пашкину белобрысую голову пришла счастливая мысль — пойти и посмотреть, что находится внутри «проклятого» дома. И всё началось с нашего уговора… Три часа! Три часа мне понадобилось на то, чтобы опять окунуться в этот ужас, пройти через неизвестность и безысходность. Вновь прочувствовать боль и страх за Пашку, а ещё заботу и неожиданное понимание, что ты испытываешь к своему закадычному другу не дружеские чувства а нечто совсем иное. Мне не нужно было напрягать память, настолько всё было живо, как будто не было этих трёх лет, и всё произошло буквально этим летом. Я вспомнил всё до мельчайших подробностей: нашу клетку, Урода с его мерзкой улыбочкой: «Вы мне не нуж­ны, мне нуж­на ва­ша кровь. Ста­нете соп­ро­тив­лять­ся — на­кажу!» Испуганного, растерянного и… влюблённого Пашку: «Тё­ма, мо­жет, я ско­ро ум­ру, мож­но мне те­бя по­цело­вать?» И себя, изо всех сил старающегося быть спокойным и уверенным в том, что всё вот это скоро закончится, и мы вернёмся домой: «Паш, по­обе­щай мне… Что бы с на­ми ни про­ис­хо­дило, пла­кать ты боль­ше не бу­дешь! Не да­вай это­му гну­су да­же ду­мать, что он нас сло­мал. Я по­ка не знаю как, но знаю точ­но, что мы от­сю­да вы­берем­ся!» Я вновь мысленно пережил те последние несколько страшных дней плена, когда Урод перестал приходить, и мы остались без воды и пищи, пребывая в полной безвестности и готовясь к самому худшему… А потом к нам пришла Настя и спасла нас, по сути спасая себя и ещё неродившегося ребёнка. Тогда, все недели нашего заточения, я изо всех сил старался держаться, постоянно подбадривая совсем сникшего Пашку, хотя сам ни в чём не был уверен, и мне тоже было очень страшно. Смог бы я сломаться, если бы его не было рядом? Однозначного ответа у меня не было, но, думаю, вполне возможно. Нам обоим повезло (хотя какое уж тут везение — попасть в лапы Уроду?), что мы были вдвоём. Мы давали друг другу силы, чтобы не сойти с ума в этом кошмаре, и у нас, хоть и маленькая, но была надежда, что мы выживем и как-нибудь выберемся из ненавистной клетки. И мы выжили! А потом родилась Патима… Пожалуй, это единственный радостный момент во всей этой жуткой истории. Мало того, что выжили сами, мы помогли появиться на свет маленькому человечку, замечательной малышке Патиме. «Я взя­ла на­чало ва­ших с Па­шей имён, вот и по­лучи­лось — Па-ти­ма… Па­ша и Ти­мур». А ещё припомнились странные слова Урода: «Не ты его воз­ле се­бя дер­жишь, это он те­бя от се­бя не от­пуска­ет. Есть та­кие ни­точ­ки, что лю­дей свя­зыва­ют… Вас-то двое, а судь­ба у вас од­на! Вы креп­ко свя­заны…» И даже вспомнил, как первый раз в жизни молился богу: «Гос­по­ди! Ес­ли ты по­можешь нам выб­рать­ся от­сю­да, обе­щаю — до кон­ца жиз­ни бу­ду це­нить каж­дую ми­нуту, ни­ког­да ни­кому не при­чиню зла и ни­ког­да, слы­шишь, ни­ког­да не бро­шу Паш­ку! По­моги нам, Гос­по­ди!» Наверное, Господь меня услышал и помог, раз мы вышли из Безвременья. Вышли… и всё забыли. И если бы не Настины кристаллы, так ничего бы и не вспомнили. А потом… потом я нашёл в лесу коробку с деньгами. Но между этим двумя событиями было ещё другое… Был я — с перепутанными мыслями, с ускользающей из-под ног почвой, с заползающими в душу сомнениями и отрицанием очевидного: «Всё, что с нами произошло тогда, той ночью в клетке — было н е п р а в и л ь н о!!! Это нужно забыть! Мы просто были в беде и искали спасение друг в друге!» А ещё тогда у меня была… ещё тогда была Ленка! И оставалась любовь к ней! И, как тогда мне казалось, Лена — это правильно! А Пашка, мы с Пашкой — неправильно, невозможно! Два дня и две бессонные ночи метаний от невозможности, от неправильности произошедшего и сожалении о случившемся! А потом всё, что я гнал от себя, что хотел забыть, снова повторилось. Меня никто не уговаривал, я сам — первый… И вновь метания, вновь сожаление и непонимание себя самого. Метался между двух полюсов — мучился сам и ещё больше мучил Пашку. На меня лавиной нахлынули воспоминания о тех днях моих переживаний, о той нашей ночи, нашей первой ночи у него дома, когда я, плюнув на все сомнения, сам притянул к себе желанное, отзывающееся на каждое моё прикосновение тело, впитывающее и отдающее, плавящееся в моих руках, в моих неумелых ласках… Притянул… А утром оттолкнул и сбежал! Бросил! Предал! И опять проклинал себя за несдержанность, не в силах разобраться, что это было? Почему это со мной случилось опять? Что происходит со мной, когда рядом Пашка? Почему рядом с ним я теряю голову, когда у меня есть Лена? И я с тупым упорством вдалбливал в себя: «Я люблю Лену!» А Пашка… Он друг! Это — просто случайность, виной всему долбанное Безвременье! Это оно во всём виновато! Сколько же мне нужно было мучить его, выносить мозг себе, чтобы наконец понять и принять простую, простенькую такую мысль, которая всегда была, но которую я с тупой бараньей упёртостью от себя гнал: «Я люблю своего друга!» Полюбил раньше, чем это понял, чем смог смириться с этой давно живущей в моей упрямой башке мыслью и принять её! Но сколько же я дров наломал! Через какие жернова пропустил себя и своего суслика, прежде чем понял, что без него мне невозможно, тупо физически существовать не получится! Потому что идиоты, как и все нормальные люди, дышат кислородом, а если его нет — подыхают. Я открыл глаза и посмотрел на тихо посапывающего Пашку: он завозился во сне, глубоко вздохнул и, убрав свою руку с камня, повернулся на другой бок. Немного покрутив головой на моём колене — устраиваясь поудобнее, снова затих. Из приоткрытой двери, ведущей в комнату, выглянула Тая. Окинув нас взглядом и сразу поняв, что «сеанс» завершён, спросила шепотом: — Ну что? Пашу можно будить? Я посмотрел на Пашку. Он так сладко посапывал, что будить его было жаль. Но мы были не дома, а в самом худшем и опасном месте — Безвременье, где нам пришлось пережить самые страшные моменты нашей жизни, и это до сих пор вызывало неприятные ощущения. Хоть умом я и понимал, что сейчас опасаться нам нечего, ведь мы в гостях у Таи, но, тем не менее, чувство тревоги не проходило. Хотелось как можно скорее покинуть эту гиблую, непостижимую для здравого разума территорию и никогда больше не возвращаться. Я согласно кивнул: — Да. Пора! Тая подошла к нам и протянула руку к Пашкиному расслабленному лицу, сделав несколько плавных движений ладонью. Пашкины ресницы дрогнули, и он открыл глаза. Резко приподнявшись, посмотрел на Таю, потом лихорадочно заозирался, как будто что выискивая. Вдруг лицо его сморщилось, и он громко всхлипнул. Я осторожно тронул его за плечо и позвал: — Паш… Он порывисто обернулся, увидев меня, опять всхлипнул и кинулся ко мне. Не обращая никакого внимания на Таю, тесно обхватил меня руками, уткнувшись лицом в грудь. Я обнял его и растерянно взглянул на замершую Таю. Пашка ещё сильнее вжался, прерывисто дыша и обдавая мою грудь горячей волной. Я тихонько начал похлопывать его по спине, стараясь успокоить. Не зная чего ждать, постарался собраться, чтобы быть готовым к любой Пашкиной реакции. Сразу перед глазами всплыл недавний эпизод: Паш­ка — вскло­чен­ный, с дро­жащи­ми гу­бами, с ли­хора­доч­ным блес­ком в злю­щих гла­зах, со сжа­тыми до бе­лых кос­тя­шек ку­лака­ми… Резкий удар в жи­вот… «Гад ты, гад! Извращенец! Ты… Ты… Ненавижу тебя!» Тогда, не зная, как прекратить эту непонятную истерику, я его куснул в щёку… «Ублюдок! Скотина! Никогда больше такого не повторится… Любимый мой, тихо… успокойся! Я с тобой… прости меня, идиота! Нахрена всё это было, ну, нахрена? Придурок, ничему тебя жизнь не учит!» — Тём… — прерывисто выдохнул Пашка, — поехали домой! Я… я подумал, что тебя нет… что я здесь один. Так стало страшно!.. Страх за Пашку, мгновенно сковавший тело, сжавший диафрагму так, что невозможно дышать, начал уходить. Я облегчённо вздохнул… выдохнул… — Паш, ну что ты, глупый? Я с тобой… куда я без тебя? Сейчас пойдём назад — к Тае в дом, и сразу же уедем, ты только успокойся! Я с тобой… всё хорошо! Ты… ты как? Вспомнил что-нибудь? — осторожно задал я главный вопрос. Тая, сжавшись на краешке стула и боясь пошевелиться, смотрела на нас, не мигая, расширенными глазами. Пашка поднял голову и согласно кивнул: — Да. Уйдём прям сейчас, только… — он посмотрел в сторону двери, за которой скрывалась лестница, ведущая вниз — в нашу клетку. — …хочу кое на что взглянуть. Пашка шустро соскочил с дивана и подошёл к двери. Я было дёрнулся за ним, но Тая жестом меня остановила. Пашка рывком дёрнул ручку, распахнув дверь настежь. У меня от неожиданности отвисла челюсть: за дверью была стена, окрашенная в синий цвет. Пашка тоже опешил. Даже от неожиданности сделал шаг назад. Но почти тут же вернулся и медленно провёл рукой по гладкой поверхности. Потом оглянулся и окинул нас непроницаемым взглядом. Губы плотно сжаты и совершенно потеряли окраску, да и само лицо тоже было белее обычного. — Надеюсь, там никого не замуровали? — холодно бросил он Тае спокойным, слишком спокойным голосом и, не дождавшись ответа, перевёл взгляд на меня: — Тимур, едем домой. — Да, Паш, мы сейчас уедем, — утвердительно кивнул я. — Паша, ты как себя чувствуешь? — с беспокойством спросила Тая, поднявшись со стула и шагнув к Пашке. Он тут же остановил её жестом. — Как я себя чувствую? — повторил за ней Пашка. — Нормально. Если кролики, у которых выпустили всю кровь, чувствуют себя нормально, то… — и, не договорив, опять посмотрел на меня: — Тём, пошли отсюда, пока Урод не вернулся. — и к Тае: — Где он, кстати? Имей в виду, я его задушу, когда увижу. Затем, обогнув застывшую на полушаге Таю, подошёл ко мне, и, опустившись на корточки, положил руки мне на колени. Тихо прошептал: — Я очень сильно тебя люблю, Тём, очень! Пусть он лучше здесь не появляется — убью… убью гада! За тебя убью! Я наклонился и обнял Пашку. Приподняв за подбородок, посмотрел в любимые медовые глаза с расширившимися зрачками: — Паш, — постарался произнести как можно мягче, — его больше нет. Забудь о нём. Я тоже тебя люблю! Очень! Тая уже ждала у дверей. Через десять минут, пройдя цепочкой через окутанную серой мгой аллею, мы благополучно добрались до стены Таиного дома и, наконец, вынырнули из тумана, оказавшись внутри подвальной комнаты. А ещё через час с небольшим поднимались в лифте на свой двенадцатый этаж. Пашка за всё это время не проронил ни слова, а я его не беспокоил, тоже молчал. Понимал, что это тот же нервный срыв, только в первый раз была агрессия. Сейчас же его молчание было для меня хуже, чем истерика: я не знал, как ему помочь. С Таей, когда мы ушли из Безвременья, Пашка больше не заговаривал, как будто её вообще не было, а сразу прошёл в прихожую и стал натягивать пуховик. Она на прощание сказала, улучив момент, когда Пашка уже вышел во двор, чтобы я его не беспокоил, он отойдёт, просто нужно подождать. На мои извинения нетерпеливо махнула рукой, коротко обняла и повернула к двери: — «Иди, не оставляй его одного. Счастливой дороги!». С тем и уехали. Что называется — погуляли! Дома он сразу прошёл в свою комнату, а мне ничего не оставалось делать, как зайти в свою. Ходил по комнате, не находя себе места: сидеть не мог, лежать — тем более. Мне нужно, просто необходимо было к нему, видеть его, помочь! «Чем? Как помочь? Поговорить? Но он не хочет с тобой разговаривать! Да! Это была ошибка! Моя ошибка! Куда, спрашивается, торопился? Ну вот, теперь он вспомнил, теперь всё знает. Легче тебе стало? Доволен?». Я подошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу, остужая горевшую от мыслей голову. Вдруг сзади раздались шаги, к моей спине тесно прижались, а две руки обхватили торс и сомкнули пальцы замком на животе. Я застыл, перестав дышать — боясь спугнуть, и мягко накрыл ладонями Пашкины сцепленные пальцы, слегка сжав. Так мы стояли не проронив ни слова, и я готов был стоять так до утра: беспокойство растворилось без остатка — меня отпустило. — Прости… я опять психанул, — услышал я шёпот и, почувствовав тёплое дыхание между лопаток, закрыл глаза от будоражащих ощущений: по плечам и позвоночнику волнами пробегал озноб, холодя тело и стягивая без того напряжённые мышцы. Пашка ещё сильней прижался к моей спине. — Тём, пошли полежим, — обдало меня щекочущим жаром возле уха. — Я соскучился. От осторожных, ласкающих пальцев и губ течёт по телу истома, собираясь в паху горячей тяжестью. Я тянусь навстречу этим рукам и губам, а они не останавливаются, идут дальше — вниз, не пропуская ни одного миллиметра моей кожи, которая уже горит и отзывается на каждое прикосновение. Пашка неторопливо пробирается к паху, накрывает его ладошкой и слегка сжимает, а я изгибаюсь навстречу этой руке, толкаюсь в неё, ловя всей кожей, всем своим существом сводящие с ума прикосновения. Как же я его люблю — его руки, его тело, его губы! Люблю, когда он весел, люблю когда спокоен и задумчив, люблю, когда молчит, когда психует… Люблю его характер, его капризы, люблю его глаза в язвительном прищуре и щенячьи извиняющиеся глаза тоже люблю. Люблю, как он засыпает, щекоча дыханием мою шею, как спит, посапывая в моё плечо, как просыпается… Люблю за то, что он есть, что он всегда будет, а я буду его любить, сколько хватит сил — всю свою жизнь! Я мягким рывком уложил Пашку на спину, склонился, бережно сжав ладонями его лицо, и припал к губам, ловя прерывистое дыхание, сминая и посасывая влажные нетерпеливые губы. Но я не торопился, растягивая наслаждение, хозяйничал языком, вылизывая глубину рта, сплетая его язык со своим, посасывая и опять сминая припухлые губы, извлекая протяжные стоны, как самую волшебную музыку. Пашка скользил согнутыми в коленях ногами по моей спине и ласково оглаживал ладонями мои руки и плечи. Я потихоньку продвигался вниз, не оставляя без внимания тонкие косточки ключиц, ямочку между ними, горошинки сосков с розовыми полукружьями, тазовые косточки. Прикусывал и тут же целовал нежную кожу живота, вылизывал ямку пупка и прокладывал дальше по косичке мягких светлых волосиков влажную дорожку к паху. Пашка в нетерпении уже сам подталкивал мою голову к своему возбуждённому члену, который я, поигрывая, потирал подбородком, продолжая выцеловывать и вылизывать впалый, напряжённый живот, продлевая сладкую пытку. Суслик поскуливал в нетерпении, подавался вперёд и всё сильнее давил на голову, требуя всем телом главной ласки. Я ещё немножко его помучил: раздвинув пошире бёдра и обходя возбуждённого до предела Пашку-младшего, несильно начал захватывать зубами нежную кожу внизу паха, от чего мой сусел вздрагивал всем телом, всхлипывая на каждый укус, а я тут же зализывал покрасневшую кожицу, задевая языком поджатые яички. — Тё-ё-м-ааа! Я щас сдо-оо-хну! — осипшим голосом жалобно пропищал мой задохлик, теребя руками простыню. — Пожалуйста, возьми-ии-и! — Да, родной, как скажешь… всё для тебя! — хрипел я, обхватывая рукой горячий со вздутыми жилками пенис и проводя языком по упругой головке. В ответ мой нетерпеливый суслан что-то невнятно простонал и двинул вперёд бёдрами, пытаясь втолкнуться в рот ещё глубже, при этом с силой вдавливая меня лицом в пах. Я усмехнулся, слегка отстранившись, взглянул на замершего Пашку, похожего на взъерошенного птенца и стал медленно, не отводя от него взгляда, втягивать и посасывать возбуждённое естество, одновременно лаская упругую дырочку подушечками пальцев. Пашка в нетерпении выдернул из-под подушки тюбик со смазкой: — На, смажь. Чё издеваешься? Я не могу уже… — Как скажешь, малыш! — опять прохрипел я, выпуская изо рта влажный пульсирующий член. Я сам уже был на пределе, желая до безумия дрожащее подо мной сокровище, но мне так нравилось слушать захлёбывающиеся стоны, так хотелось, чтобы моё солнце ещё немножечко меня поумоляло… Его прерывистый полувздох-полушёпот вызывал озноб по всему телу, жаром обдавая низ скрученного живота. Нетерпеливые, царапающие спину пальцы поднимали полчища мурашек, пускающихся вскачь бешеным галопом вдоль позвоночника. Я с трудом оторвался от горячего тела и, выдавив немного смазки на пальцы, медленно скользнул средним внутрь сжимающейся дырочки. Пашка отреагировал прерывистым вздохом и двинул бёдрами, с силой сжимая мою руку. Я пошевелил пальцем и тут же просунул второй, неспешно растягивая по окружности и проталкивая дальше. Пашка всхлипнул и, обхватив меня за плечи, широко расставив ноги, начал двигаться вперёд, сам насаживаясь с натужным придыханием. Он вскрикивал и резко запрокидывал голову, вытягиваясь в струнку каждый раз, когда мои пальцы проводили по бугорку простаты. Я продолжал растягивать, присоединив к двум пальцам третий, и одновременно мучить его набухший член, медленно водя по нему языком, лаская и посасывая упругую головку. Наконец он простонал: — Хватит, Тём. Возьми меня, или я тебя убью щас… — и, хныча, добавил: — Измучил, гад! Ах так! Больше я не осторожничал. Быстро убрав пальцы, резко притянул распахнутые бёдра и вошёл одним толчком. Мой хриплый рык слился с Пашкиным протяжным всхлипом. — Давай, хочу-у-уу. Тё-ёё-м-маа-аа! Аааа-хаааа! Я двигался, задыхаясь от нехватки воздуха, практически сложив Пашку пополам, рыча и урча, как голодный, дорвавшийся до добычи зверь, разбрызгивая капли пота с головы и мокрого лица на постель и на стонущего суслана. Пашка держался обеими руками за спинку кровати и запрокидывал голову на каждый новый толчок, воя и, кажется, уже ничего не соображая. Мы приближались к пику, и я вбивался всё резче, погружаясь до самого основания, вколачивая трепещущее тело в горячие, влажные простыни и выбивая из суслячьей головы мрачные ненужные мысли каждым жёстким толчком, не останавливаясь, всё ускоряя и ускоряя темп под непрерывные подвывания. Это было какое-то сумасшествие, но именно оно нам давало почувствовать, что мы вместе, мы едины, и никакие силы не смогут нас разлучить, никакие Уроды нас не одолеют. А ещё я «лечил» свое любимое чудо от нервного срыва самым простым, но самым действенным способом — любовью, доводя его до исступления и тем самым заменяя одни сильные эмоции другими — ещё более сильными. Пашка издал надрывный горловой звук, напрягся и выплеснулся, заливая мою грудь, свои коленки и живот тёплой клейкой спермой, захлёбываясь стоном. Я сделал ещё три резких толчка и, впившись пальцами в узкие бёдра, кон­чил с низ­ким хрипом. Поцеловав поочерёдно Пашкины коленки и потёршись о них мокрым лбом, упал рядом, притянув на себя подрагивающее суслячье тело. — Живой? — спросил через некоторое время, ласково перебирая Пашкины вихры. — Вроде да… ещё не понял, — утомлённо, с тихим смешком ответил он. — Ну ты сегодня да-а-ал! Я думал, умру. — Эй! — шутливо подтолкнул распластавшегося на мне суслика. — Эт-то что за разговоры? Я т-те дам — умру. Умиральщик мне тоже, блин! Чтобы я от тебя такого больше не слышал… даже в шутку. А то… сейчас ещё поддам… немного погодя. — Не, пошли мыться, и баиньки, — и, усмехнувшись, добавил: — Только двигаться неохота. — И не двигайся. Отдыхай. Сам тебя унесу и помою. — Тём? — Мм? — Я себя сегодня опять вёл… как пиздюк. Не обижайся, ладно? — Не буду. Только не молчи больше, не держи в себе. Я же рядом! Ты меня пугаешь, когда молчишь, и я не знаю, как тебе помочь. — Тае позвоню завтра, извинюсь. Она, наверное, точно обиделась. Сходили в гости, называется! Поздравили с Новым годом! — Паш, Тая всё понимает. Она переживала за тебя. Ей самой много досталось, так что она понимает. А ты как — только меня услышал, или всё вспомнил? — Услышал и… кино посмотрел… немое. Твой голос слушал и картинки видел — то, что ты рассказывал, — и, тяжело вздохнув, добавил: — Как мы всё это выдержали? Я бы ещё раз не смог. — Забудь! Вспомнил, а теперь забудь! Как будто ничего не было. — Нет. Не хочу забывать. Там ты был… со мной. Не хочу тебя забывать. И малышку тоже… И Настю. Она не виновата, что вампиркой родилась. Пашка привстал. — А сейчас она как? Ну… ей же всё время надо. — Нет. Им надо только когда детей носят… или болеют. Ей, если что, оттуда, от них передают. — Кто? Урод? — Другой проводник. Урода нет больше, забудь про него. — Потом расскажешь? — Расскажу, когда совсем успокоишься. Ладно, пошли в ванную. — Ты же сказал — унесёшь! — сверкнул на меня Пашка ехидным глазом. Я сел, не отпуская Пашку из рук. — Держись, обезьянка. Пойдём тебя отмывать. Пашка уже почти засыпал. Я поставил его, прислонив к себе, в душевую кабинку, под тёплые струи, быстренько намылил обоих гелем, ополоснул и, завернув сонную суслячью тушку в махровую простыню, унёс в комнату. Спали мы у Пашки: мою постель нужно было перестилать, но ни сил, ни желания не было. Утром меня разбудил звонок телефона.