Rook

      Ничего другого она не желала, кроме как перестать видеть кошмары.       Что наяву, что во сне она видела, как горят костры, как запах горящей плоти проникал с морозным воздухом прямо в легкие. Оседал в них. Поедал изнутри. Прах невинных, воителей и трусов витал вместе со снежинками, и только потому она не желает выходить на улицу.       В ее комнатку проникал молочно-тусклый свет луны, лениво скользил по полу, цепляясь за брошенную на полу одежду. Уна обычно трепетно относилась к одежде. Она не имела в своем селении, в своем маленьком, покосившемся домишке ни сундука с одеждой и украшениями, ни даже нормальной кровати. Ей всегда хватало разведенного огня и пары теплых шкур. Но сейчас... Уна хотела разорвать руками все те дары, что Ивар от чистого сердца своего ей присылал день за днем. Все чего она желает - клинка поострее и коня поретивее. Знает, что желания ее Бескостному неинтересны, да и как он узнает, раз даже не приходит увидеть. Это не должно ее задевать, но где-то там, под ребрами клокочет обида. Раз не нужна, пусть убьет уж наконец. Но нет...зачем-то держит, позволяет даже выходить, но Дева Щита упорно не выходит и даже бросает пару бранных слов в сторону сторожевых псов, дни и ночи которые проводят рядом с ее дверью, сменяя друг друга после полуночи. Думают, эти тупые животные, что она уже спит и переговаривают насчет проблем, которые сводятся к одному лишь имени.       И вот она лениво обводит взглядом дверь, прислушиваясь к шагам, к скрипу половиц, к словам, что сказанные пусть и шепотом, но в полной тишине слышны даже очень хорошо. Ей не приходится и приближаться, лишь приподняться, так чтобы саму себя не сдать лишним звуком.       - Сегодня питомец снова пытался укусить.       Уна не могла сдержаться и закатила глаза, мысленно проклиная этого козла. Рерик, что своим поведением, что своей внешностью походил на козла. Особенно борода, заостренная с жидкими волосками, которую так и хотелось вырвать. Даже сейчас, не видя его, Уна испытывала жгучее желание набросится на него и исполнить задуманное.       - Ее понять можно, - почти детский голос, неподходящий для сильного и развитого мужчины, каким и являлся Свейн, второй из говорящих. - На ее месте бы я здесь разнес все, но вырвался бы на волю. А она лишь фыркает и тебя кусает.       - А что ей еще делать? Знает же тварь, что не выберется отсюда живой. Коннунг Ивар ее не отпустит...Но почему не отпустит? Обычная девка по сравнению с его королевой. Таких хватает на один раз, да и то, после битвы и эля.       Ох, как Уна сейчас сжимает серую шкуру волка, как сжимает зубы. В своих мыслях она уже давным-давно вырвала его поганый язык с корнем. Она воительница, а не рабыня. Их королева только и умеет, что подливать в нужный момент пойло или по щелчку раздвигать ноги. Хотя с Иваром еще неизвестно сработает ли второй вариант.       - Так пусть уже поиграется. Мне осточертело здесь находиться, - Уна так и видит, как Свейн выпячивает нижнюю губу. Бедненький.       - Играется. Ждет, когда лисенок перестанет клыками клацать. Ему податливая она нужна. Когда сама проситься будет, верный признак сломленности. Вот тогда то уж и спустит с нее шкуру, вот тогда то мы и торчать тут перестанем.       Ай, какой умница! Ай, какой старый пройдоха! Уна сдерживается, чтобы не захлопать в ладоши. Все видят только один выход отсюда, когда как на ладони, так и лежит иной, едва ли возможный, но не безнадежный.

***

      Старуха дрожащими пальцами, почти любовно перебирает густые волосы девушки, заплетая мудреные косы, вплетая в них золотые нити, заговаривая на удачу бусы, поправляя складки алого платья. Словно дочь отдает в мужний дом, единственного ребенка, горячо любимого. Но сейчас она, рабыня, видевшая множество красивых девчушек, собирает не деву на брачное ложе, а воительницу на поле боя; не в могучие руки любящего мужчины, а окропленному кровью выблядку. Бедная, почти несчастная малютка, так поздно ставшая сама себе и опорой, и защитой, идет для того, чтобы треснул щит, чтобы выпал из рук меч.       - Проси богов наших, - Уна смотрит, просит старуху, - Умоляй их. Знаю, что можешь и умеешь.       Уна берет морщинистую руку рабыни, испещренные шрамами и мозолями. Целует, вкладывая все что твориться там, внутри нее, где кровь разгоняется по всему телу.       - Мы нужны друг другу. - говорит старуха, ухмыляясь. - Не бойся так. Все будет как хочешь ты.       Уна улыбается, искаженно и неправдоподобно. В ней боряться страх и нетерпение, жажда и желание забиться в угол. Само противоречие и ей это, как бы она не отрицала, нравится.       Дверь со скрипом отворяется, впуская холод и тьму, неосвещенную ни огнями, ни луной и звездами. Хорошо, думает Уна, хорошо. Рерик и его гадкая улыбочка не поколеблют ее. И неуважительное хватание за руки, для показательного "Ты в моей власти" она стерпит. Главное, что...       Никто не помешает старухе.       Уна идет, вторя шагам Рерика, вслушивается в нетерпение стражника. Поскорее избавиться от нее, так скорее зальет в свою глотку крепкого пойла, поскорее и вернется к своей натуре.       - Лисенок сломлен, лисенок скоро покинет это ужасное место, - он выговаривает каждое слово медленно, будто ребенку не соображающему и таким же тоном, а закончив ржет так, что его бородка трясется.       Уна игнорирует изо всех сил, едва слышно шепчет обращения к богине, к Великой Матери, и надеется, что старуха выполнит свою часть сделки. Она так и видит, нет, представляет, как ее соратница обращается к огню, шипят травы, танцуют тени.       Никто не помешает старухе.       Ее почти вталкивают, пусть даже она не противится, в комнаты Ивара. Она контролирует ситуацию, несмотря на мощный толчок в спину, устояла на ногах. Ее обволакивает жар огня, предусмотрено пожирающий не одно поленце.       - И ты пришла, - Ивар стоит рядом с полотном, проводит пальцем по птичке, самой тщеславной, той что ближе всех к лучам палящего солнца. - Сама умоляла и вот я, Бог Ивар, услышал твои молитвы и стою рядом, готовый услышать тебя, моя дорогая Уна.       Уна крадется, каждый шаг - оправданный риск. И вниз опущенный взгляд показывает ему "да, она покорена". Она уверенна, он впечатлен ее спокойствием. Так нужно. Потерянная бдительность, хуже упавшего топорика. Уна стоит прямо, почти нет расстояния между ними, как и нет времени, ускользающему как песок сквозь пальцы.       - И ты исполнишь любую просьбу своей рабыни,- она не узнавала свой голос. Смиренный и глубокий, обнажающий веру, которой и нет.       Его пальцы очерчивают скулу и в одно мгновение, он сжимает ее подбородок, заставляя посмотреть девушку на него. Ивар погибает, ему нужно посмотреть в зеленые глаза воительницы и найти в них правду, что она верит в него.       -И что же ты хочешь?       -Благословение бога.       Она так и не поняла, он ее поцеловал или она. Но это был поцелуй, от которого океан выходит из берегов. И если бы она могла видеть, что происходит за пределами комнат, так это были бы высоченные волны с диким ревом кидающиеся на берег.       Ивар утягивает ее в постель, не просит, а требует, не ждет, а жаждет. Уна ахнула, когда Ивар проник в нее, когда их тела соприкоснулись предельно плотно, обещая в скором времени взрыв наслаждения. Его руки порхали по бедрам, ягодицам и спине, несколько раз он особенно сильно увлекся, так что оставил на шее воительницы несколько ярких засосов. Девушка была узкой, настолько, что его разрядка была не за горами. А когда она сама начала ускорять темп, держаться дольше было невыносимо.       Ивар долго смотрел в потолок, вслушиваясь как стихия свирепствовала над Каттегатом, срывая с места все, что ей было под силу. Где-то далеко кричали люди, а он в то время прижимал к себе горячую воительницу и думая о том, что не отпустит. Она нужна ему. Так шептали его братья боги сквозь вой ветра и дробь дождя.        Он ее не отпустит. Она нужна ему. Так заклинала старуха, провожая ее.       Никто не помешает старухе.       Уна прижимается к Ивару слишком сильно, пытается проникнуть в душу. Ее рука медленно, почти любовно поглаживает покрытый испариной живот. Она выживет.