Rook

Красные полотна, развивающиеся на карнизах домов, делали Каттегат не похожим на самого себя. Они были везде. Весь город превратился в одно сплошное красное пятно. Вот что означает приход к власти Ивара Бескостного. Он хотел всем показать, что теперь он полноправный правитель. В целях устрашения установления мира в столице на людных площадях на всеобщее обозрения выставлены тела предателей. Даже в мыслях называть тех, кто из мирных граждан не успел забиться в укромные уголки, предателями нельзя. Все только для того, чтобы каждый знал, что Бескостный не знает слова пощады. Только для того, чтобы каждый уверовал в окончательную победу в междоусобной войне. Победу Ивара. Уна терпит мочалки, которыми рабыни стирают с нее прилипшую грязь и кожу. Женщины не церемонятся с ней, когда выливают на нее ледяную воду, только фыркают, когда из ее уст вырывается брань. Она их очередное задание. И никто, наверное, не говорил им бережно к ней относится. Удивительно вообще то, что она сейчас сидит в ушате с водой, а не висит мертвая на какой-то улице. Значит, она еще нужна. Но… Она не приближенная Лагерты. И не любовница одно из его братьев. А все же живая… потрепанная, униженная, зато живая. Волосы собирают в несложную прическу: две тонкие косички, собранные у висков, переплетаются на затылке, образуя толстую косу, кончик которой щекочет спину. А платье, плотное и расшитое цветами на зеленом поле, никак не шло в сравнение с тем, что носили рабыни. Это кажется настолько убогим жестом доброй воли, что Уна позволяет себе рассмеяться прямо в лицо старухи-рабыни. - Смейся, смейся, лисенок, пока можешь, - голос скрипучий раздается в насмешке, - Конунг видеть желает. Наряд какой! Глаз не оторвать. Смотреть только и может. - Топорик из рук не выпускает… вдруг глазам не понравится и его в ход пустит? – Уна не заметила как перешла на язык племен, что за морем, в землях не менее суровых, кочуют. - Наша? – старуха глаз не спускает, поправляя русые волосы. Уна молчит, отводит лицо и выходит прочь из холодных комнат. Ее ждут уже давно. А ждать заставлять конунга нельзя.

***

Ее провожают в самые жаркие, самые богатые комнаты Длинного Дома. Только никого здесь не было и она позволяет себе пройтись дальше порога. Взгляд скользит по комнате: камину, в котором огонь не перестает трещать; оружие на стене так и просилось в руки, испробовать его в схватке, а не оставлять его здесь ржаветь, оставлять его ненужным; гобелен, вышитый руками королевы Аслауг висел прямо над кроватью конунга. Девушка могла поспорить, что сундуки на другом конце комнаты забиты вещами покойной королевы. Но гобелен привлек ее гораздо больше. Птицы, летевшие к солнцу. Они покидали свои гнезда, бросали свой дом, темный и холодный, чтобы их перья почувствовали тепло, а темное тельце переливалось в лучах ярко-желтого солнца. Вороны. Птицы Одины, стремящиеся расправить крылья. Трактовать можно по-разному, но Уна подумала о сыновьях Рагнара, которые летят к своей славе, желая не только ее получить, но и перекрыть собой те сказания, которые ходят по миру о их отце. Они не знали, а может закрывали глаза на правду – слава обжигает, пока не оставит лишь пепел, который окутает землю. Глупцы или храбрецы не дело это Деве Щита решать. Ее забота – острота меча и выполнение поставленной задачи. Пальцы, мозолистые и оттого грубые, коснулись полотна, повторяя контур одной из птичек. Умение из переплетенных нитей изобразить то, что находится в мыслях, вызывала у девушки некую зависть. Эта точность и ловкость рук оттачивается годами. Хранительницей очага Аслауг была прекрасной, но а матерью… Если ее любимцем и впрямь был Ивар, то можно только гадать каким чудовищем была или хотела быть сама королева. - Мне тоже оно нравится. Уна резко убрала руку от гобелена и повернулась к хозяину дома. Он стоял и, медленно стуча костылями, приближался к ней. Они наедине, а значит есть шанс его убить. Глупо об этом думать, ведь за дверью точно есть пара стражей. Любое неверное движение и топор в голове. Выждать. Терпеть. Притворяться. - Выглядишь лучше, чем в прошлый раз, - миролюбиво улыбнулся Ивар, но оскал все равно остается оскалом. - В прошлый раз меня спящую кинули в воду. Чуть не убили, - Уна смотрела прямо в глаза, заломив руки за спину, - Но благодаря Вашей милости я не только не выспалась, но и вряд ли засну когда-нибудь еще. Его смех резал слух, но она не дернулась даже когда его пальцы, схватили ее подбородок. Вдох-выдох и он жестом ей указал опуститься на пол. Сам же он уселся на кровать, наблюдая как Уна потирает красные следы от его пальцев. - Задаешься вопросом зачем же я тебя оставил в живых? Уна молча кивает, чуть приподнимаясь за что и получает недовольное цоканье. Ничего не оставалось как подчиниться. Уна нервно разглаживала складки на платье, только бы не смотреть на лицо мальчишки. Потому что не знала. Не знала за какие заслуги она еще дышит. - Не знаешь, конечно. Поразило меня как девчонка решила за богов решать, чью жизнь ей стоит забрать. Моя кровь не пролилась бы от меча рабыни, так как та же самая в жилах Одина течет. А ты такая глупая, что почувствовала среди того хаоса стать тем, кем не являешься, - каждое слово хлысту подобно, а он все хочет сказать задеть, как она задела его, - должно быть это дурманит разум, раз ты осмелилась пойти против меня. Не прав? И кажется Уна догадалась. Задела же за живое, полоснула те нити, что так и лопались, сдерживая части его гордости и честолюбия. Это не могло остаться незамеченным, как и простой интерес к женской сущности. Молод и не понимает, что корона не сделает его мудрее и не отобьет обычные человеческие желания. Одна ошибка и топор по горлу, но она рискнет. - И все же почему твоя милость коснулась меня? Ее ладонь опасно близко скользнула рядом с его рукой. Одно мгновенье и он пытается схватить ее за запястье, но шерсть волчьей шкуры поглотила ее грубые, но ловкие пальцы. - Твои вопросы не имеют тут никакой силы, - их глаза встретились, она позволила ему изучать ее черты, запоминать, чтобы во снах он искал ее. - Я теперь рабыня? – глухо произнесла Уна. - Моя собственность, - подтвердил Ивар, обнажая ряд белоснежных, на этот раз, зубов. Уна теряется на миг, не замечая как ее запястье все же охватывают его пальцы, как он тянет ее к себе. Она видит только его глаза, огоньки его веселья или помешательства. Все еще на полу, но ее подбородок едва задевает его закованные колени, как он угрожающе шипит и его руки уже на ее горле, заставляют принять такое положение, чтобы их лица были на одном уровнем. - Никогда так не делай, - они вернулись к такому же тону разговора как и в лагере. Снова рычит как зверь. Загнанный и уязвленный зверь. – Не смей! Без страха она сокращает и без того малое расстояние между их лицами, ощущая его рваное дыхание на своих губах. Взмах ресниц и теперь ее очередь брать над ним власть. Нежные, но только когда это нужно, пальцы аккуратно касаются уголка губ. Он поражен не только ее глупостью или бесстрашием. А непостоянностью. - А ты не смей меня рабыней называть! Лучше уж дай мне умереть как воину, чем быть трофеем, - ее рука спустилась также на его шею, но в отличие от него ласково большой палец гладит едва видные царапинки. Откуда они? Он же не воевал в прошлый раз. - Чего ты добиваешься? – его глаза отражают все его непонимание, губы неизменное ехидство, а руки всю мощь изломанного тела. - Разве мои слова имеют значение? Вопрос на вопрос. Еще больше загадок. Она встает без разрешение и ровным шагом направляется к двери. Внимание привлекает дрожащая занавеска в виде решетки: миниатюрная блондинка с взглядом смотрит на нее, выискивая в Уне известное только ей. - Рерик, проводи лисенка в клетку, - его смех не дает ей уйти достойно, - не забудь проверить миски. Мы же не хотим, чтобы лисенок заболел.

***

Ее приводят обратно в холодную комнату, где даже ни одна свеча не горит. Она едва не закричала, увидев старуху вышедшей из прямо из тьмы. - Налюбовался? - Глаза аж заслезились. Старуха цокнула языком и подошла к ней почти вплотную. Ее шершавые руки подняли ее юбку, несмотря на попытки девушки вырваться. - Что ты делаешь? – возмутилась Уна и получила легкий подзатылок от старой карги. - Хочу тебе показать, что не только меч и слезы способны быть оружием против мужчины. Главное то, что может заставить его забыть на мгновение где он, но помнить с кем. Впервые Уна захохотала. До слез, что брызнули из глаз. До боли в животе. Она смеялась долго, а лицо старухи было грозным, как собирающиеся тучи перед грозой. Ивар и она. Она и Ивар. Это даже не смешно, а скорее пугающе. Она способна представить себя в его кровати, но с перерезанным горлом. И главное даже не это… - А разве это возможно? Говорят, что с женщинами он не может. А ты советуешь мне лечь под него, - ее смех умолк. Голова немного кружилась, но разум прояснился как никогда, - За одну попытку он оторвет мне голову. И этого ты хочешь? В ловушку меня заманить? Только зачем? Он послал? - Стала бы я пса этого слушать? Не пса, а озлобленного щенка. Вот так. Но ты права мне есть чего желать, но об этом позже, - она погладила ее по плечу и тихо, почти неслышно произнесла, - Если бы он не мог, то Фрейдис бы не ходила к нему каждую ночь. - Фрейдис? – интерес проснулся моментально, как и голод, сжимающий желудок. - Освобожденная Иваром рабыня. Из Йорка прибыла. Уна поняла сразу о ком она говорила. Девушка за занавеской оказывается была любовницей Бескостного. Возможно первая, но не незаменимая. - То есть ты хочешь сказать, что я могу стать не просто пленницей? - заговорщически прошептала девушка. - Всякому щенку требуется хорошая дрессировка. А иначе они становятся бешенными и неуправляемыми, - вторя ее тону прошелестела рабыня. - А разве это еще возможно? В ответ старуха ей улыбнулась неполными рядами зубов и ушла прочь.