Глава 11. Все круги ада
17 мая 2018 г., 16:58
Пока Космос соскребал с пола челюсть, а Белов, не стесняясь ребенка, вспоминал весь свой богатый арсенал русского матерного, обладатель голоса подошел к столу. На белоснежную скатерть лег запылившийся ноутбук, рация, какие-то другие приборы. Попытавшемуся было возразить директору ресторана в нос тут же молча ткнули корочкой, прочитав которую, тот лишь вздохнул и, глянув на скатерть, скрылся за портьерой.
— Какого… — наконец обрел дар речи Белов. Принять тот факт, что Пчёлкин оказался из структуры им, Беловым, всегда «горячо обожаемой» оказалось гораздо легче, чем то, кто является руководителем этой самой структуры.
— Александр Николаевич, — невозмутимо включая ноутбук и что-то настраивая на нем, ответил Введенский, — наш с вами обмен любезностями давайте оставим на потом. Сейчас у нас одна задача, и вам решать, будем ли мы работать над ней вместе или разбежимся по углам, и вы вдоволь сможете дуть щеки своей обиды.
— Так вот здоровье какой мамы… — пробормотал наконец все понявший Космос.
— Игорь Леонидыч, — молодой паренек подошел к ним и протянул флешку, — здесь записи с камер наблюдения ресторана и автосервиса, что в конце улицы.
— Отлично. Вы проверили то, что я просил?
— Да. Его телефон пропал из сети почти сразу же. Мы запросили по второму номеру маршрут передвижения за день.
— Вот еще что, — задумавшись на мгновение, Введенский повернулся к пареньку, — пробейте все номера, которые находились рядом с его телефоном и проследите их маршруты. Не пересекались ли они с ним в другое время дня или раньше.
— Леонидыч… — шокировано пробормотал парень, — это дня на три работы.
— Три часа, — отрезал Введенский. — Максимум. Выполняй.
Паренек скрылся в дверях.
— Регистратор на машине Фила надо проверить, — огромным усилием заткнув желание высказать все, что он думает, куда подальше, Белов подошел к столу.
— Мысль, — кивнул Введенский и поднял голову на одного из своих находящихся в зале людей, тот молча скрылся на улице.
Космос ошалело качал головой, Ольга так и сидела на стуле, то и дело шокированно сглатывая комок в горле и закрывая рот платком, Кир не выпускал ее руку из своей.
— Как же вам удалось заманить его тогда? — покачал головой Белов.
— Я предложил ему выбор: дело, достойное мужчины, или бандитское существование, которое в конечном итоге неминуемо привело бы к печальному концу, — не сводя глаз с экрана ноутбука, ответил Введенский.
— А сейчас его возможный конец, разумеется, более радостный… — не сдержавшись, сплюнул на пол Космос. Брошенный на вздрогнувшую Ольгу взгляд, прикушенная губа. Язык его — враг его.
— Риск — неотъемлемая часть нашей работы. Витя с самого начала все прекрасно знал. Я раскрыл перед ним все карты, решение принимал он. — Введенский вдруг вздохнул, покачал головой, посмотрел на Белова и тряхнул наполовину седой головой. — Каждый белый волос — это один из моих ребят. И столько же рубцов на сердце. Вы можете как угодно относиться ко мне, к моему работодателю, но когда-то так же приняв решение, я выбрал этот путь. На всю жизнь. Взяв ответственность за тех, кого привел за собой, за каждого, кого потерял. Смотреть в глаза женам, родителям, детям куда тяжелее и больнее, чем работать самому. Но я всегда это делаю сам. И бьюсь за каждого. До последнего.
— И давно ты знала? — Белов повернулся к Ольге.
— Когда Витя делал мне предложение, он мне сразу все рассказал, — Ольга посмотрела на Введенского, тот неожиданно и непривычно для Белова и Космоса вдруг присел перед ней на корточки и взял ее руки в свои. — Все эти командировки, поездки. Я каждый раз вздрагивала от звонка в дверь. И выдыхала, когда видела его. Но я понимала, ради чего все это. И принимала. Его выбор. Его решение. Его, каким он стал.
— Ради чего… — покачав головой, усмехнулся Белов. — Ради ублажения амбиций, подковерных игр, интриг и противостояний высших мира сего. Я знаю эту кухню.
— А я, — Введенский поднялся, его голос зазвенел такими непривычными нотками, что Белов замер, смотря на него, — знаю, что все это ради того, чтобы миллионы людей спокойно ложились спать, зная, что для них обязательно наступит новый день. Ради стабильности, мира и того, что мы называем простым словом — жизнь. Ради этого я и каждый из моих ребят рискуем жизнью, понимая, что именно она может стать той ценой, которая будет заплачена за очередное утро.
— Которое для Пчёлы может больше не наступить, — Белов покачал головой, а Космос, отчаянно грохнув кулаком по столу, пробормотал что-то нечленораздельное.
Ольга закрыла лицо руками, гася вырвавшийся стон. Введенский сжал ее плечо рукой, и лишь появившийся в дверях паренек нарушил воцарившуюся напряженность.
— Мы нашли машину!
Одновременно повернувшиеся к нему пять пар глаз, однако, не увидели в них радости от этой находки.
***
— Не бросай меня, Витенька… Привычный уже запах нашатыря вернул из спасительного забытья, оттуда, где нет этой изматывающей боли, тела, горящего изнутри и обдуваемого неприветливым декабрьским ветром снаружи. Каверин стоял напротив него и усмехался каждый раз, когда его тело вздрагивало в момент максимального напряжения. Приковав ноги к каким-то торчащим из пола металлическим кольцам, закованные в цепи руки то и дело поднимали вверх, растягивая тело на этой импровизированной дыбе до того предельного момента, до той грани, за которой боль просто выключает твое сознание, сжалившись над тобой. Но снова и снова его возвращали, не давали отключиться, ослабляли цепи, чтобы, едва он немного придёт в себя, повторить пытку. — Пароль, Витя, и все закончится, — повторял каждый раз Каверин. — Да пошел ты… — все, что говорил ему он. Зыбкая пелена перед глазами никак не хотела рассеиваться, жуткая тошнота подкатила к горлу, сжав его спазмом. В очередной раз цепи опустили так, что Виктор почувствовал, как подогнулись ослабленные от напряжения ноги. Голова упала на грудь, спасительная темнота была готова поглотить его. Какое там… Вздрогнув от очередной ударившей в нос волны знакомого запаха, Пчёлкин открыл глаза. — Не глупи, Витя, — Каверин присел на камень, не сводя с него глаз, — ты же понимаешь, это только начало. Уж мы-то с тобой прекрасно знаем методы девяностых. Мне нужен этот пароль. — Ничем не могу помочь… — тяжело дышал Пчёлкин. Конечно, он все знал. И понимал. Но мысль о том, что «крыса» загнана в клетку, а значит, задача выполнена, помогала ему примириться с его нерадостной перспективой дальнейшего пребывания здесь. Что ж, наверное, его жизнь не такая уж большая цена за в очередной раз обломавшуюся Америку и несостоявшуюся кражу, которая в случае успеха могла сильно подорвать все хосновы безопасности в стране. Для кого-то высокие слова, для него — работа последних двадцати пяти лет. И осознание того, что в каждом следующем мирном дне, пусть уже и без него, будет и его, Пчёлкина, скромный вклад, помогало ему сейчас настроиться на более чем очевидный финал, путь к которому, впрочем, тоже будет выстлан отнюдь не розами. — Ты, кажется, замерз… — огорченно покачал головой Каверин, глядя на откровенно дрожащее тело. Контролировать его Пчёлкин уже не мог. — Могу предложить горячий ужин, чай, теплую одежду. А, Вить? Стоит все это четыре цифры. — Совестью не торгуюсь, — не отводя взгляда, ответил Пчёлкин. — Да, ладно, Вить. Стоят ли эти громкие слова жизни, а? Небось жена ждет. Дети есть? Вернешься, заживешь лучше прежнего. Сколько тебе твоя контора платит? Или ты забесплатно умирать подписался? — Тебе не понять. У тебя же все продается и покупается. Душеньку свою за сколько загнал? Не продешевил, Владимир Евгеньич? — Я тя умоляю, Витя! А сколько твоя гребаная страна даст за твою жизнь? Памятник на могилке дай Бог оплатит! Ну, не выдержал. Терпеть боль тела — одно, боль души — совсем другое. Плевок попал точно в цель. Каверин замолчал, не дернувшись, не вздрогнув, медленно достал из кармана платок, вытер лицо и поднял на Пчёлкина глаза. — Не ценишь ты хорошее отношение, Витенька. Но я добрый, не могу не согреть ближнего своего. Усмехнувшись, Каверин посмотрел на стоящих около него «шестерок». Те кивнули головой, один из них вдруг освободил прикованные к кольцам ноги Виктора. Крюк скрежеща привычно пополз вверх. Боль растеклась под тяжестью тела до каждой клеточки, до кончиков пальцев. Наклонив голову, прислонив ее к плечу, Пчёлкин прикрыл на время глаза, давая себе пусть небольшой, но отдых, потому что прекрасно знал, какой может быть «доброта» Каверина. Вниз не смотрел и слава Богу. Но на раздавшийся снизу треск не отреагировать не мог. Глаза открылись сами собой. В тот же самый миг якорь начал опускаться. «Твою мать!» Руки против воли задергались в цепях, тяжелое, прерывистое дыхание обжигало горло. Разведенный под ним костер приближался с космической скоростью. Первый жар обдал израненные ступни. — Может, все же поторгуемся, а, Вить?!***
Склиф жил своей привычной жизнью оживленного улья. Здесь невозможно было понять, день или ночь. Постоянное броуновское движение людей, аппаратуры, то и дело подъезжающих к дверям приемного покоя машин. То длинное, звенящее в ушах звучание приборов, заставляющее сердце врача замирать, то размеренное пищание, возвращающее надежду и веру. Вторые сутки свет в окнах операционного блока не гас ни на минуту. Такой тяжелой смены Тамара не помнила. В который раз открыв огромные белоснежные двери, она вышла в коридор этажа и, устало прислонившись к стене, посмотрела на вставшую с диванчика женщину, всем телом, всей своей душой, полной надежды, подавшуюся к ней. Немой вопрос застыл в ее глазах. И вдруг губы дрогнули, в ответ на улыбку и кивок Тамары женщина задрожала и, рухнув обратно, разрыдалась. Так бывает, когда ты несколько часов живешь в напряжении и вдруг понимаешь — все позади, все закончилось. Все хорошо. — Не смена, а адовы круги? — к Тамаре подошел высокий мужчина средних лет. — Десять реанимаций за двое суток, двоих не вытащили, — вздохнула Тома, снимая медицинскую шапочку и устало опускаясь в стоящее у стены кресло. — Три сложнейших операции, крайняя, — она кивнула в сторону операционной, бросила взгляд на часы, — шесть часов боролись за парня. Авария. Стоял на остановке, ехал домой после армии, вез матери цветы… — она посмотрела в сторону рыдающей женщины, которую медсестра приводила в чувство. — Три раза уходил. Возвращали. — От тебя и уйти? — восхищенно улыбнулся мужчина. — Уходят. Бывает. — Ладно, скоро сменю тебя. Только переоденусь и кофейку залью в нутро, — мужчина, ободряюще сжав плечо Тамары, повернулся, чтобы уходить, и взгляд его упал в окно, которое выходило как раз на двери приемного покроя. — Хотя… Кажется, кофе откладывается… Тяжелого привезли. Поднявшись из кресла, Тамара проследила за взглядом. Реанимационная машина затормозила у дверей, из нее выскочили врачи, двое метнулись к дверям, третий настойчиво жал кнопку звонка, пока ему не открыли изнутри. — Тамара Александровна… Голос за спиной заставил ее отвлечься от окна и повернуться. Женщина с диванчика стояла напротив нее, дрожащими руками что-то сжимая в кулачке и не в силах остановить слезы. — Там… Алексанр… — задыхаясь от эмоций, женщина глотала слова. — Дай Вам Бог… — она протянула к ней руку, пытаясь это что-то вложить в ее ладонь. — Да вы что… — грешным делом Тамара подумала, что это деньги. — Нет, что вы… — Прошу… Вы вернули мне единственный смысл моей жизни… Прошу… Что-то колючее легло в ладонь. Разжав руку, Тамара увидела небольшой образок. Скромное, не глянцевое, как это было сейчас в моде, изображение Богоматери, от которого веяло таким теплом и покоем, что отказать женщине она не могла. — Храни Бог вас и вашу семью. Я за вас до конца жизни молиться буду. Появившаяся в дверях операционной медсестра, улыбнувшись, кивнула. — Идите к сыну. — Тамара обняла женщину, провожая ее взглядом до тех пор, пока та не попала в такие же теплые объятия медсестры. Брошенный на часы взгляд отсчитывал последние полчаса ее дежурства. Сейчас Сережа сменит ее и можно домой. К Валере, к Насте. Валера скачал какой-то новый фильм. «Про любовь…» — заговорщицки прошептал ей сегодня по телефону. Полтинник почти, а иногда как тот двадцатилетний мальчишка, каким был, когда они встретились. У Насти послезавтра контрольная по истории, надо еще раз прогнать хронологию Северной войны. И обязательно позвонить Вите! Она ведь так и не поздравила его с Днем Рождения. Вернувшись взглядом к окну, Тамара увидела лишь уже закрывшиеся двери реанимобиля. Но почти тут же шумно распахнулись другие, в конце операционного этажа, впуская стремительно приближающиеся к ней носилки, которые сопровождали врач реанимослужбы и Игорь, второй хирург их дежурной бригады. — Огнестрел, — на ходу обрисовывал ситуацию врач неотложки. — Мужчина, сорок девять лет. Пуля застряла между ребрами, почти у легкого. Трехминутная остановка сердца. Сколько уже Тамара работает здесь, а внутри все так же сжималось каждый раз, когда она слышала этот звон колесиков носилок и видела этих увешанных трубками людей, за которых, отбросив усталость и забыв о еде и сне, в бой. В двери кабинета показался уже переодевшийся Сергей, подойдя к ней, остановился рядом. — Я займусь, — тронул он ее плечо, — ты отдыхай. Его данные, — двинулся он уже к Игорю, протягивая руку, — надо сообщить семье. Отточенные, сотни раз выполняемые действия вдруг дали сбой. Игорь, на ходу взяв у врача заполненные документы, вдруг замер. Не сразу поняв, что разговаривает с пустотой, врач реанимослужбы ошарашенно остановился метров через пять. Игорь же медленно поднял глаза, и даже с такого расстояния Тамара заметила его остекленевший взгляд. — Валерий… — Игорь медленно протянул планшет с документами Сергею, — Константинович… — нехороший холодок тронул сердце Тамары. — Филатов. Она не видела ни замершего Сережу, медленно повернувшегося к ней, ни ошалевшей медсестры Верочки, в этот самый момент показавшейся в дверях операционной, открывшей их для пострадавшего, ни появившуюся в конце коридора Настю, которую, обняв за плечи, вела кто-то из девочек-медсестер. Слушая учащающееся биение собственного сердца, Тамара сделала шаг вперед, еще один. Мир рушился, ноги подкашивались. Валера… Валера? Увидев его бледное лицо и окровавленную рубашку, она замерла. Казалось, время остановилось, тянулось, словно резина. На самом деле… — В операционную, — несколько секунд на принятие решения. Все присутствующие на этаже вздрогнули от вдруг прозвучавшего собранного, сосредоточенного ее голоса. — Через пять минут начинаем. — Тамара… — Сережа подошел к ней, взял за руку, — давай я. Не страшно, если я начну раньше своей смены. Да и ты… — Дело не в смене, — она должна взять себя в руки, должна собраться. Эмоции, причины, все потом. — Это мой муж. Я сама, — увидев дрожащую в руках медсестры Настю, дрогнувшими губами улыбнулась ей и лишь попросила, — позаботься о ней. Двери стремительно захлопнулись за спиной. — Сделай нам сладкого чая, — усаживая Настю на диван, попросил Сергей медсестру. Та, кивнув, скрылась за дверью ординаторской.***
Привычные огни операционных светильников, защёлкнувшиеся на руках перчатки. — Давление девяносто на шестьдесят. Пульс семьдесят три, — сообщил голос ассистента справа. — Кислород. Начинаем, — на секунду закрыв глаза, Тамара представила лежащий в кармане медицинского халата образок. «Помоги, пресвятая…» Скальпель, зажим, трубка. Привычные отточенные движения. — Давление семьдесят пять на сорок! — Реанимация! Дефибриллятор! Разряд. Еще! Разряд! Еще! Давай, черт тебя побери! Ты же Валера Филатов, Фил! — Есть! — пересечение взглядами с Игорем, его моргнувшие ресницы. Вытащили… — Пять кубиков лидокаина. Продолжаем. Вижу пулю. — Меньше сантиметра от легкого. Чертовка… — пробормотал Игорь. Чего ей стоят сейчас эти уверенные движения рукой, знала только она одна. Пинцет твердо сжал пулю в своей хватке. Главное спокойно, не спешить. Медленно, осторожно… — Есть. — Антисептик! — Игорь протянул руку ассистирующей медсестре. Тамара облегченно вздохнула, пока Игорь обрабатывал рану, посмотрела на лицо мужа. Вытащили… — Давление? — Девяносто пять на семьдесят, стабилизуется. — Игорь посмотрел на нее. — Аритмия сохраняется. — Реанимация. Аппарат ИВЛ, капельницы с атропином. Я подойду минут через десять. Прижимая к себе дрожащую Настю, Тамара стояла, прислонившись к стене, и плакала. Тихие, беззвучные слезы катились по щекам. Так бывает… когда отпускает…***
— Лучше всего номер было видно с регистратора машины Филатова, — паренек стремительно подошел к Введенскому, замер напротив него. — Пробили его. — В угоне. Это был даже не вопрос. — Само собой. Введенский вздохнул, потерянные впустую минуты. — Но кое-что все же есть. Интерес вернулся во взгляд Введенского. — Машину нашли в районе платформы Моссельмаш. Фургон принадлежит небольшому ресторану в двух кварталах от квартиры, — не обращая внимания на непонимающие взгляды остальных, продолжал паренек. Главное, Леонидыч понимает. — И буквально вчера проходил техосмотр. Другими словами, его одометр стоял на нуле. Учитывая расстояние от квартиры до ресторана и сравнивая его с набежавшими километрами, получается, что дальше МКАД они не уезжали. — Значит, — Введенский повернулся обратно к ноутбуку, раскрыл на нем карту севера и северо-запада Москвы, — они где-то в этом районе, — увеличив карту, он замер мышкой на территории между Ипподромом и Химкинским водохранилищем с юга на север и Звенигородским и Волоколамским шоссе с запада на восток. Паренек согласно кивнул. — Вести его за город им нет смысла. Слишком мало времени у них. Пароль им нужен к утру, к началу сессии. — Им нужно тихое, спокойное место, где никто не помешает. Ни паренек, ни Введенский не замечали ни вздрагивающую от их слов и прекрасно все понимающую Ольгу, ни остающегося в состоянии истукана Кира, до сих пор пытавшегося осознать вторую работу своего отца, ни молча, одними губами чертыхающегося Белова, ни так же молча молящегося Космоса. Все они очень хорошо понимали и то, что сейчас происходит с Витей, и то, что каждая минута может стать последней в его жизни. Потому что все они были готовы головы свои отдать на отсечение, что попытки похитителей узнать пароль закончатся известным результатом. Нулевым. — По сути таких мест полно, — вздохнул Введенский. — Что маячок? — повернул он голову к пареньку. — Молчит. — Если его сразу вырубили, — размышлял вслух Введенский, — у него просто не было времени его активировать. А сейчас боюсь, нет возможности… — Остаётся гадать… — вздохнул теперь уже паренек. — Что пробивка телефонов? — Ребята работают. — Быстрее пусть работают! — не крик, не повышение голоса, стальная нотка человека, понимающего, что дорога каждая секунда. Паренек кивнул и скрылся за дверью. — Игорь Леонидыч… — Введенский повернулся на Ольгин голос, Белов и Космос, замерев губами, сделали тоже самое. Кир придвинулся ближе к матери, не отпуская ее руку. — Мне кажется, им нужно заброшенное, крайне малолюдное место, куда люди соваться не будут. Ольга пыталась взять себя в руки, понимая, что сейчас не слезы надо лить, а думать, сражаться. Пока Витя где-то борется за свою жизнь, искать, не останавливаясь ни на секунду. Всем сердцем, всей душой чувствуя испытываемую им сейчас боль, Ольга пыталась думать не о его мучениях, а о том, как его скорее найти. Старательно задвигая эмоции на задворки сердца, она пыталась рассуждать здраво, где можно найти такое место, чтобы спокойно вытряхивать из человека душу. Слово «пытать» не хотела произносить даже мысленно. — Заброшенное… — пробормотал Введенский, что-то набивая в поисковой строке ноутбука. — Несколько крупных строительных площадок, но только на трех из них работы заморожены. Ховринская больница, два или три входа в заброшенные туннели метро, штук пять недостроев. Много… — Введенский отчаянно ударил ладонями по столу. — Все обыскивать не то, что ночи, суток не хватит, даже если я подниму всех своих ребят. Задумавшись на мгновение, Введенский достал из кармана еще один телефон, рука замерла над кнопкой лишь на секунду. — Прошу прощения, господин Президент. Понимаю. Ночь. Все присутствующие, открыв рты, слушали Введенского. Но даже то, что тот не побоялся, осмелился потревожить в столь поздний час первое лицо страны, не мог пока изменить отношение Белова ни к нему, ни ко всему происходящему. — Спасибо. Скидываю Юре адреса, — молча поднятая на одного из находящихся рядом людей голова. Тот придвинул к себе ноутбук, стал быстро что-то набирать на нем. — Но даже добраться до каждого из этих мест займет около часа… — пробормотал, вздыхая, Введенский и тихо, чтобы никто не услышал, добавил: — Держись, Витя… Но она все равно услышала и вздрогнула, сглотнув очередной покативший к горлу ком.***
Теперь он точно знал, что такое ад. Сколько прошло времени, прежде чем сознание начало покидать его, наплевав на пожирающее тело боль? Сколько он, сжимая зубы, давя в себе крик, снова и снова чувствовал обжигающие ступни языки огня? Поначалу пытался увернуться, но разгулявшийся костер доставал его везде, да и обессиленное тело не слушалось, предпочитая висеть уже почти безжизненно. Откуда-то с задворок сознания доносился голос Каверина: — Ну, как, Витек, согрелся? Могу добавить огонька! — Не перегнем палку, Евгеньич? — хмыкнул, смеясь, кто-то из «шестерок». — Степаныч шашлык не заказывал. — Не боись, все рассчитано до миллиметра. Он даже не понял, как отключился. Просто в какой-то миг и так тусклый свет в глазах окончательно погас. Тело окутала расслабляющая тяжесть, как бывает, когда хорошо поработаешь в спортзале, а в голове стало так ясно и спокойно, что захотелось просто отдаться этой долгожданной неге и плыть по ее волнам. Плыть, плыть… Поймали. Вздрогнув от знакомого запаха и не сдержав вырвавшегося из груди стона от тут же вернувшейся боли, Пчёлкин открыл глаза. Первое, что он увидел, были обильно политые кровью осколки камней. Следующим было понимание того, что руки больше не закованы в цепи, а сам он лежит на полу. Завывающий в расщелины ветер немного охлаждал все еще горящее тело. — Поговори со мною, Витя… — голос Каверина противно пропел над ухом, а сам он склонился над ним, — о циферках поговори… До звездной полночи до самой свой сладкий крик мне подари… — А ты поэт, Евгеньич! — заржал другой голос. Пчёлкин молчал, не зная, сколько драгоценных секунд или минут передыха ему дарует судьба, восстанавливал силы, пытался воскресить превращенные в золу последние внутренние резервы тела. Веки закрывались сами собой. — Да ты, Витенька, засыпаешь прямо на ходу! — наигранно поразился Каверин. — Или на лету… Или на лежу… — снова ржание «шестерок» со всех сторон. — Неужто ты устал? И выглядишь неважно… Могу предложить расслабляющий массаж. Опустившееся на поясницу колено, со всей силы вдавившее его в камни, своей неожиданностью вырвало уже не стон, а полукрик-полурык. Тут же одной рукой схватив за волосы, Каверин резко отдернул его голову назад, так что в глазах засверкали новогодние фейерверки. — Рановато… для салюта… — язык, как и тело, уже с трудом вел себя адекватно, заплетаясь не хуже роящихся в голове мыслей. — В самый раз, Витя, — противно зашипел Каверин, — в самый раз. Глядишь, головушку-то прояснит, поймешь, что ни одна высокая идея, как бы красиво она ни звучала, не стоит всех этих кругов ада, конец которым один. — Ты прав… — Каверин аж замер от неожиданности, склонился еще ближе к его лицу, чтобы, видимо, почетче расслышать заветные цифры. — Не стоит… — последним усилием воли повернув голову, Пчёлкин почувствовал вновь захлестнувшее его огромное желание оросить эту противную физиономию, но далеко, сука… — Она бесценна… Яркая, ярче всех предыдущих, взорвавшаяся в голове, словно самый главный, самый большой фейерверк, боль накрыла его в тот миг, когда понявший смысл его слов Каверин поднялся, одновременно за волосы поднимая и его. Ноги не держали. Швырнув его в руки «шестерок», Каверин сплюнул в растревоженную строительную пыль. — Слишком умный, да? — прошипел он, глядя в его сторону. — Пора твою головушку встряхнуть, глядишь, и мыслишки утрясутся. Почему ему уже почти наплевать, куда его тащат? Бодрящие прикосновения арматуры к спине, впившиеся в запястья куски проволоки, приковывающей его к тому, что когда-то было стеной, а сейчас являющее собой переплетение толстых металлических жгутов, где-то еще хранящих следы бетонной заливки. — Значит… — Каверин подошел к нему и замер, глядя прямо в глаза. Пчёлкин тяжело дышал, даже не пытаясь предполагать, что еще может придумать его воспаленный мозг, — рановато для салюта… Щелчок пальцами в воздухе, что-то холодное коснулось шеи, и в следующий миг до тех пор еще держащиеся куски штукатурки осыпались окончательно от взлетевшего к потолку крика, ставшего самым ярким сопровождением взорвавшихся в его глазах миллионов брызг от пронзившего тело разряда. — Пароль, Витя… Пчёлкин даже не почувствовал больно сжавшие его подбородок пальцы Каверина, но сквозь пелену в глазах смог разглядеть его лицо. А вот так уже лучше, можно попробовать… Второй разряд вошел в его тело сразу после вновь попавшего в цель плевка. Безжизненно уронив после третьего разряда голову на грудь, взглядом скользнув по пряжке ремня, Пчёлкин даже не успел понять, прежде чем отключиться, показалось ему или нет…
