Любовь для того, кто прогуливал биологию

Мы расстаёмся красиво, и безо всяких депрессий — Легко и непринуждённо, весело. Щенки - Моногамия это миф.

Рудбой жарко выдыхал Мирону в спину, резко загоняя на всю длину. Где-то внутри него, глубоко-глубоко, сидело нечто, мешающее ему просто трахать Мирона. Фёдоров выгибался, глухо стуча по постели, шипел что-то сквозь зубы, пока Ваня про себя радовался, что тот сейчас не видит его лица. Они задали один темп, громко матерились, пока за окном играла ночь. Ваня вдруг подумал, что это одновременно привычно и тошнотворно. Хотелось перевернуть Фёдорова на спину, взглянуть на него и понять, какое у него выражение лица. — Хули ты остановился? — прохрипел Фёдоров. Ещё б Ваня знал. Действительно, хули он? На тумбочке брякнул телефон, и Ваня решил, что похуй. Он крепче ухватил Мирона за бёдра, закусил губу и призывно улыбнулся, словно на него смотрят, мягко провёл ладонью по пояснице Фёдорова, чмокнул в блядские ямочки над ягодицами, вспоминая, как с остервенением дрочил на них несколько лет назад, как впервые укусил спустя две зимы. Он помнил туманный взгляд Мирона и то, как он ухмылялся, глядя ему в глаза, ритмично двигал бёдрами, с удовольствием насаживаясь на его член. А потом Фёдоров послал его на хуй, кинул, уехав в Москву, хотя Ваня честно потребовал всё обсудить. Фёдоров сбежал. А ещё, вон, вчера позвонил, сказал, что скучает по его члену и вообще — не против встретиться. Прощальный, блять, секс. Ваня невольно согласился. И теперь Фёдоров в его постели, а час назад он же глубоко брал у него в рот, заглатывал, как в старые добрые, а ещё громко стонал, с чпоком выпуская орган, лизал, похабно улыбаясь. А Ваня едва не кончал, уже как-то забыв про то, что хотел поговорить. Сейчас не до разговоров было: хотелось трахать этого уёбка, несмотря на застрявшую в горле обиду, а ещё вновь увидеть его лицо, когда он кончает, услышать, как стонет его имя. «Моногамия — это миф!» — вмиг всплывает в голове. Его новая девочка часто слушала подобное дерьмо, а Ваня был обязан терпеть вместе с ней, делать вид, что интересно. А с Мироном ему никогда не приходилось «делать вид, что…» Фёдоров по-кошачьи потянулся, и Ваня выскользнул из него, позволяя ему перевернуться. Голубые глаза смотрели голодно, жадно. Как когда-то раньше. Рудбой сжал ладони на его шее, ощущая, как пробирает изнутри ебаная слепая ярость. Загнал, растягивая растраханную дырку пальцами, одновременно смотря, как его член легко входит в горячее тело. Мирон под ним крепче ухватил его за талию ногами, плотно прижимаясь. Казалось, что и не было того периода, когда они существовали порознь, будто взяли перерыв, дабы укрепить отношения. Мирон облизнулся, хватая его за плечи, несильно царапая их. — Неужели тебя никто не брал всё это время? — вырвалось у Вани. Фёдоров на секунду посерьёзнел, но быстро вернул прежнее выражение лица. Актёр хуев. Рудбой наклонился, нежно целуя его за ухом, опустился на шею, грудь, ключицы. В ответ — легкое покачивание бёдрами и тихий стон. Ване нравилось. А ещё ему нравилось, когда Мирон вот так плавно гладил его спину влажными ладонями и забавно хмурил брови, когда не получал желаемое. Изначально он подумал, что Фёдоров пьян или упорот, но сейчас осознал — не, нихуя. Фёдоров был кристально чист, трезв и хотел его, как безумный. И Ваня охотно давал ему, что было нужно. Рудбой ещё с утра открыл окно, но сейчас от чужого тела жарило как в печке. У Вани до сих пор в голове не укладывалась фраза «чужое тело». Мирон был его раньше, и хотелось верить, что он его и сейчас, но это, скорее всего, даже сам Фёдоров не знает. Не понимает. Вдоль позвоночника пробивало мелкой дрожью от узости и головокружительных ощущений, от жара и явного переизбытка чувств, потому что, блять, и он скучал. Та самая обида перемешивалась с желанием драть, что выливалось в неебическую страсть, полную отчаяния. Казалось, от того, как он сегодня поработает хуем, зависит их с Мироном совместное будущее, но звучало это пиздец нелепо. Но он старался, чтобы Мирону было хорошо, хотя тому и так было охуенно. Огромные глаза напротив гипнотизировали. Фёдоров дул губы, слегка приоткрыв рот, словно специально нарываясь на поцелуи. Ваня вновь склонился, хватая его верхнюю губу своими, слегка прикусил язык, а потом пососал, щекотал нёбо, ловя судорожное дыхание. Он с нажимом провёл ладонью по его пояснице, опуская её на ягодицу, а после сжал, оттягивая и начиная двигаться, как прежде. Хотелось глубже, больше и сильнее, но при этом — оттянуть время, насладиться по полной, словно это был их последний раз. Возможно, это и был последний раз, но Ваня старался об этом не думать. В голове мгновенно пустело, стоило Фёдорову сжаться, плотно обхватить его член, будто боясь отпустить. Ваню кидало обратно, стоило ему увидеть эти глаза и услышать «бля, Вань». Удовольствие накатывало волнами; его всего трясло, пока Мирон шипел ему на ухо, что он молодец и вообще всё заебись. Раньше Рудбой думал о том, что мужские стоны нихуя не возбуждают, поэтому и сам старался молчать, кривил рожу, давя эмоции внутри. Но Мирон делал это естественно, отпускал всего себя, даже не думая о таком. И тогда Ваня впервые понял, что Мирон не пиздел, говоря, что он умеет ебаться. Изначально дроча на фантазии и исключительно образы из головы, Ваня познал настоящего Мирона, теперь даже не собираясь его отпускать. Не сейчас, когда он вернулся, ни сказав и слова о том дне, о поездке, о том, что кинул. Оргазм был почти болезненным, но, тем не менее, крышу сносил знатно. Ваня сразу отвалился вбок, держа руки при себе. После оргазма пришло осознание, что теперь-то точно надо поговорить. — Мир… — тянуть время было бессмысленно, потому что было необходимо ебать мозги сейчас. Потом он попросту не сможет. Чем дольше он ждал, тем больше была вероятность, что этот засранец его кинет в итоге, переведёт тему или опять трахнет. Последнее не казалось самым плохим результатом, однако Ваня умел правильно расставлять приоритеты и различал «надо» и «хочу». Мирон смотрел в потолок, довольно давя лыбу, а после закрыл глаза, рукой шаря сбоку, ища забитую лапищу Рудбоя, а когда нашёл, молча переплёл пальцы и посмотрел так, будто вторгался в душу одним резким движением, открыв дверь своим собственным ключом, который Ваня ему подарил давным-давно. — Без тебя было холодно, — ответил Мирон, не дав Ване и слово вставить. — Я не привык спать в огромной постели отеля в одиночестве. Ваня открыл рот, чтобы ответить, но понял, что на такое ему сказать нечего. Он опустил взгляд, любуясь тем, как крепко держит его Мирон, как гладит ладонь большим пальцем, скользя второй рукой по предплечью. Фёдоров лёг на бок, притягивая его ближе. Ладонь прошлась по груди, очертила пару татуировок, пока взгляд ласкал лицо, а улыбка так и не сходила с лица. — Прости, — добавил Мирон. Добил. Любые сомнения касательно того, что это «чужое» развеялись. «Чужое» не смотрит так, словно полжизни мечтал вновь увидеть, не сжимает пальцы дрожащей ладонью. Он бы никогда не признал, что скучал, захоти так легко уйти, в последний раз попользовать. — Прощу, но с тебя завтрак, — решил Ваня, аналогично широко улыбаясь. Фёдоров тихо хихикнул, но глаз не отвёл, кивнул. Он потянулся рукой к его шее, прижался лбом к плечу, что-то прошептал. — Хотя мне и тебя на завтрак хватит. Будь он чужим, он бы хуй так засмущался. В итоге опять кивнул, а значит, Мирон будет здесь и завтра, и послезавтра, и потом — когда Ваня захочет. И будет стонать для него, кончать для него, голодно смотреть и целовать его, как в последний день, хотя последним днём даже и не пахло.