Детдом №34

— Мишуля, выйди к доске, — на следующий же день после инцидента, в начале урока литературы просит Ветчанова, широко улыбаясь. Мише страшновато. Он случайно громко скрипит стулом, отодвигаясь от парты. Чуть не запинается о рюкзаки впереди сидящих. Чувствует, что лоб покрылся испариной. — Хочу сказать, — начинает Марина Леонидовна, когда Миша наконец таки встаёт около доски, — что я сразу заметила Мишу. Он парень необычайно умный и, я даже не побоюсь этого слова, одарённый в литературе. Ещё он, вне всяких сомнений, любит искусство, сразу оговорюсь, что я... — она говорила и говорила. При том говорила о Мише только хорошее. Исключительно хорошее, иногда даже додумывая и приукрашивая. Миша, ожидавший громких криков, нотаций и, вероятно, обвинений в содомии, хмурится и чувствует нарастающее с каждым словом волнение внутри себя. Весь класс сидит в недоумении. — ... И я бы хотела тебе торжественно, при всём классе вручить грамоту! Ребята, давайте похлопаем Мишеньке! Он получил третье место в "Нетленной классике"! — улыбаясь до ушей говорит она протягивая грамоту Цыркунову. — Спасибо, — настороженно говорит Миша, — Я могу сесть? — Вообще-то нет, — все ещё смотря с улыбкой на него, отвечает русичка. — Я хотела бы дать тебе пару наставлений. Во-первых, я считаю, что тебе стоит стать более внимательным и аккуратным. Во-вторых, тебе стоит думать не только о настоящем, но и о будущем, перед тем как что-то сделать обязательно думай о последствиях. И в-третьих, поменьше времени уделяй своей второй половинке. Твоя пара на тебя очень плохо влияет, Миша, — она говорит чётко и уверенно, но оттого текст классу яснее не становится, Миша же покрывается потом, в голове странное гудение, и следующее что он слышит это "Я слышала, что ты очень любишь кино. Это правда?" — Да, — кивает Цыркунов, раздумывая, как же далеко она может зайти. — Я бы хотела лично от себя подарить книгу. Я решила, что тебе будет интересно почитать об Эйзенштейне. Слышал о таком? — она дождалась отрицательного мотания головой от Миши и продолжила, — Что-то в нём сильно мне тебя напоминает... Уж извини, Миша, но я всегда книги подписываю от руки, чтобы, знаешь, взять через пару или пару десятков лет и поностальгировать... Ты уж меня прости, и прими этот скромный подарок. Миша ещё раз кивает, благодарит и берёт эту книгу. Садится за парту и открывает форзац. Юноша бледный со взором смущенным! Если ты примешь моих три завета, Молча паду я бойцом побежденным. Марина Леонидовна — Про что она говорила? — спрашивает Алёна, заглядывая в книгу. — Не имею ни малейшего понятия, — тихим шёпотом лжёт Миша.

***

Как казалось Мише, абсолютно все учителя поддели его. Без исключений. На биологии рассказали, без шуток, преинтересную историю про гусей-гомосексуалистов*. Трудовик рассказал анекдот про пидоров. На английском: "Гай, как фамилия, а не гей, как извращенец. Цыркунов, прочитай пожалуйста вслух первый параграф" из-за текста про Гая Фокса. И на физре были шутки мол "играете так будто в попу, кхм, девочки закройте уши". И Миша не мог понять накручивает ли он себя, и на самом деле всё было как обычно, или действительно эта преподавательница подняла бучу. У Дани последним уроком был русский язык, где его задержали. А потому Миша ждал его у гардероба. От нечего делать открыл подаренную книжку. Узнал, что Эйзенштейн был гомосексуалистом. Закрыл книгу . Поклялся её когда-нибудь сжечь. Миша открыл ВК и начал листать новости. Даня выходит через полчаса после официального окончания шестого урока. Цыркунов успевает за это время накрутить ещё больше. — Что она сказала? — спрашивает Миша буквально соскакивая с сидений. — Да пургу какую-то несла, если честно, — отмахивается Данила. — Диск мне с Чайковским подарила. Нахуя он мне? — Без понятия. Я думаю, что смысл не в диске, — задумчиво отвечает Миша. — В смысле? — хмурится Кашин. — Не важно, — говорит Миша. Они гуляют по набережной, не застёгивая курток. Народа нет. Они громко смеются и разговаривают. Фотографируются. Шутят. Им хорошо. Во время игры в снежки, школьные бордовые жилетки местами мокнут, а пальцы замерзают. Оглядываясь в поисках прохожих и не находя оных, Данила подносит тыльную сторону Мишиной ладони к своим губам, но Цыркунов неожиданно перестаёт беззаботно улыбаться и резко отстраняется. Данила вопросительно смотрит. — Не здесь, — едва размыкая губы и нещадно краснея, говорит Цыркунов. После этого "Не здесь" появляется какая-то скованность и напряжение. Погуляв ещё с полчаса , они решают всё таки отправиться домой, тем более набережная постепенно заполняется людьми. — Ты в порядке? — спрашивает Данила, видя задумчивость своего друга. — Я? — резко выныривает из размышлений Миша. — Я в порядке, не волнуйся, — ясный миролюбивый взгляд и натянутая улыбка. Данила вновь вспоминает о правильности позиции полагаться на губы, а не на глаза, но, тем не менее ничего не говорит. Как только они заходят в комнату, Даня крепко целует Мишу, но тот не отвечает, а лишь позволяет себя целовать. — Что такое? — хмурится Данила. — Н-ничего, — чуть заикаясь говорит Миша. — Я сейчас просто... Ну давай просто не сейчас. — Ладно. Миша благодарно улыбается, а в глубине глаз всё ещё видна глубокая задумчивость и сомнения. — Ты всегда можешь на меня положиться, — говорит Кашин, кладя руку Цыркунову на плечо. — Если хочешь мне что-то рассказать, чем-то поделиться — я тебя всегда выслушаю и постараюсь дать совет. — Ладно. После ужина Миша больше не может выдерживать Данин переживающий взгляд, и он выдыхая говорит: — Я запутался. — В чём? — недоумённо приподнимает бровь Данила. И Миша говорит. Говорит долго, путано и на эмоциях. Рассказывает о переживаниях. Рассказывает о том, что не знает что будет дальше, о сегодняшнем дне, речи русички и остальных учителях, о боязни, что про них узнают остальные или, что хуже, увидят... Цыркунов говорил и говорил, а Данила внимательно слушал и по мере рассказа Мише становилось легче и в конце-концов, когда слова иссякли, проблемы уже не казались такими большими. Миша, не находит в себе храбрости смотреть на Даню. Краснеет и гипнотизирует окно. Рядом с Мишей прогибается кровать, у Миши дежавю, но он всё ещё упрямо не смотрит на Кашина. — Не накручивай себя, — мягко говорит Кашин, и, едва ли прикасаясь пальцами к Мишиным щекам, пытается заставить Цыркунова повернуться. Не получается. Даже плечи Миши становятся пунцовыми от некоей интимности того прикосновения. — Посмотри на меня, пожалуйста, — протягивает Данила, но не получает ответной реакции. Кашин встаёт с кровати и ставит стоящий у стола стул так около Миши. — Золотце, ты просто себя накручиваешь, ты это понимаешь? — мягко проводит по Мишиной щеке Даня, не встречая сопротивления. — Всё же нормально было. И почему тебе бы не задвинуть мнения каких-то непонятных людей куда-нибудь подальше? Миша наконец-таки смотрит Дане в глаза и видно, что он что-то хочет сказать, но в силу то ли смущения, то ли ещё чего, не может. Данила выжидающе смотрит и в конце концов Миша говорит: — А что между нами, Дань? Что будет дальше? Воцаряется неловкое молчание. Данила вообще не уверен, что для их типа отношений есть название. Потому что вроде это и любовь, но почему-то не было тех обжигающих чувств. Не заставлял его Миша забывать обо всём мире ежечасно, но, когда они были вместе, им было безумно хорошо. Независимо от того целуются они, разговаривают, пьют или смотрят фильм. С Мишей Данила был готов разделить вечность. Готов часами слушать смех. Готов всегда быть рядом. Готов разделить горести и радости. И тем не менее, почему-то назвать это таким возвышенным и одновременно обыденным словом "любовь" язык не поворачивался. То, что было между ними — было одновременно как и куда больше чем любовь, так и несоизмеримо меньше. Это было просто нечто другое. Нечто другое, название чему ещё не придумали. А потому неловкую тишину, знаменующую лишь то, что ответить нечего, Даня прерывает очередным поцелуем. Миша отвечает. И в конце концов действительно какая разница что между ними и что будет дальше.