Алан Рикман и развлечения высших

***

Вот почему, скажите мне, почему почти все люди на земле считают своим долгом со скорбящим лицом сидеть у ложа тяжело больного? Неужели все они думают, что умирающему приятно смотреть на зареванные, опухшие лица грустных родственников? Приятно осознавать, что твои последние минуты разбивают в щепки сердца и нервные системы дорогих людей? Или, может, думают, что ему все равно, что для него главное - прекратить собственные муки? Если вы считаете, что все вышеперечисленное - правда, то вынужден вас серьезно разочаровать. Сам являясь человеком, прикованным к кровати тяжелейшей формой рака, я вам скажу, что вся эта скорбь, трагичное заламывание рук, биение в истерике могут только усугубить ситуацию. Если еще можно бороться с жуткой физической болью, являющейся неизменным атрибутом неизлечимых заболеваний, то душевная мука от осознания того, что именно ты являешься причиной страдания очень дорогих тебе людей, глубоко ранит сердце, заставляет чувствовать жуткую вину и не дает спокойно смириться со своим положением и получать удовольствие от последних деньков в этом бренном мире, не позволяет спокойно уйти за грань. И в такие моменты невольно задумываешься: " А кому эта болезнь приносит больше страданий? " В поисках ответа на этот вопрос я провел не один вечер, прокручивая в голове весь период моей болезни. Все начиналось на удивление просто. Как известно, старость это не только изменение цвета волос на пепельно-серый и сморщивание и отвисание кожи, но и изменения в худшую сторону во всем теле и мозге в целом. Большая часть старческих недугов еще не настигла меня. Не было проблем с сердцем, давлением, дыханием, коленями, спиной и даже постепенное помутнение рассудка обошло меня стороной. Единственное, что беспокоило помимо седины и морщин, были боли в животе и проблемы со стулом. Изначально вся семья, находящаяся в курсе моих болей, грешила на старость, однако со временем все становилось только хуже. Первое время удавалось скрывать проблему, чтобы не беспокоить дорогих мне людей, но кратковременный обморок во время семейного торжества решил все за меня. Жена и остальные родственники и так были в отчаянии от неизвестности, а когда в августе мой лечащий врач диагностировал рак, то все семейство уже заранее погрузилось в траур. Первое время от потока слез спасали шутки и заверения, что все будет в порядке, но вместе с изменением цвета моей кожи на желтый, стремительной потерей веса, увеличением обезболивающих в капельнице, убывала и надежда. Я прекрасно видел как во всегда добрых глазах Римы постепенно нарастало отчаяние, как менялось ее лицо от созерцания моего измученного вида, как под глазами появлялись темные круги от бессонных ночей. Рима Хортон угасала вместе со мной. Несмотря на огромное количество денег, потраченных на крайне дорогие лекарства и бесчисленное количество противораковых процедур, мне становилось только хуже, и в октябре я был выписан из госпиталя как неизлечимо больной пациент. И именно тогда начался ад. В больнице, под пристальным надзором медперсонала, мне приходилось совершать минимум телодвижений, да и капельницы с морфием делали свое дело, дома же я смог сполна насладиться всеми прелестями моего положения. Болело абсолютно все: начиная от очага болезни — желудка, и заканчивая измученным от сотен наркотических средств мозгом. Единственным, что прорывалось сквозь пелену боли, были надрывные рыдания бесчисленной родни. Я даже составил определенный график: с утра пораньше, просыпаясь, я слышал тихий плач супруги, доносящийся из соседней комнаты, потом беззвучные слезы Девида, Майкла и Шейлы, дальше следовали племянницы, надсаждающие свои голосовые связки примерно с двенадцати и до двух, а потом шла череда друзей и коллег, тех немногих из них, кто был осведомлен о моей болезни. Так, от посетителя к посетителю, от передвижения к передвижению, от дозы до дозы обезболивающих пролетели три с половиной месяца. Прошло непривычно тихое Рождество, наступил январь. Забавно, но начало нового года ознаменовало для меня начало конца. Первое января началось с ухудшения моего, и так незавидного, состояния. Мне стало трудно дышать. Каждый вздох сопровождался сильнейшей болью, вызывающей желание самостоятельно прекратить мучения. Останавливала меня только исключительная неприязнь к личностям, решившим выбрать простейший путь, не оглядываясь на любящих их людей. Я не хотел принадлежать к их числу. Суицид входит в список вещей, которые я считаю самыми низкими поступками, заслуживающими презрения. Так же в нём присутствовали предательство, лицемерие, подхалимство и унижение слабых. Именно эти пять вещей являлись ограничителями моего круга общения. К себе я подпускал только честных, сильных и независимых личностей, способных противостоять толпе, сказать правду в лицо, остановить друга, если он не прав. Именно в окружении таких людей меня снова упекли в больницу. Только в этот раз все было немного иначе. Вместо медсестры, помогающей добраться до туалета, появился медбрат, подставляющий утку в нужный момент, вместо простого чистого воздуха из открытого окна - дыхательная трубка в носу, поставляющая к легким столь необходимый кислород, вместо врача, регулярно меряющего давление - монитор, показывающий жизненные показатели, падающие каждый божий день. Медперсонал был полностью готов к моей смерти… И вот я лежу, вслушиваясь в размеренный писк аппаратуры, смотря на покрытый трещинами потолок и не обращая внимания на на уже привычные ласковые поглаживания Римы. Ее руки мягко скользят по растрёпанным волосам, иногда перебираясь на дряблые желтоватые щеки. За все годы, проведенные вместе, я успел вдоль и поперек изучить ее доброе лицо, ее мимику. И сейчас я прекрасно видел то, что крайне редко за последнее время замечал. В усталых глазах плескалось смирение. Неожиданно для меня она заговорила: — Знаешь, мне кажется, что это конец. Я чувствую, это наш последний разговор, — я хотел было перебить ее, сказать, что я еще пока не собираюсь на тот свет, но она мягко приложила изящный палец к моим губам, — нет, Алан, просто помолчи и послушай, — ее голос начал слегка подрагивать. — Помнишь наше первое свидание? Ты тогда пришел в отвратительном коричневом костюме, и мне пришлось в срочном порядке тащить тебя в магазин, чтобы переодеть. Тогда ты согласился на это при условии, что купишь мне платье, которое тебе приглянется. Мы с тобой четыре часа ходили по бутику и в конце концов приобрели тебе костюм-тройку, а мне - изящное белое кружевное платье, — ее взгляд был отрешенным, будто она со стороны наблюдала за прогулкой нас молодых, — тогда продавец подарил нам кулоны-половинки, сказав, что это подарок к свадьбе. Боже, он думал, что мы выбираем свадебный наряд! Наверное, он бы развеселился, узнав, что именно эти костюмы и кулоны мы, и вправду, с тобой надели спустя много лет на нашу свадьбу. Мы провели множество прекрасных вечеров, купили множество прекрасных украшений, но именно эти нехитрые аксессуары сопровождали нас на всех наших датах. И сейчас самое время, чтобы в последний раз надеть их, — из ее глаз катились прозрачные слезы, а подрагивающие руки сжимали простые кулончики в виде половинок одного сердца. Я слегка приподнялся, и на мою шею опустилась дешёвая подвеска. — Я хочу чтобы она ушла вместе с тобой, забрав половину моего сердца. Ты всегда был рядом, всегда поддерживал. Ты подарил мне лучшие мгновения моей жизни, ты навсегда останешься в моем сердце и вместе с тобой уйдет и половина меня, — Рима продолжала что-то говорить, но мои веки словно налились свинцом, в ушах появился странный шум. Последнее что я услышал — тихий, полный скорби и нежности голос супруги: " Спасибо за все, я люблю тебя, Алан", и писк прибора, знаменующий мою смерть…