Алфавит (Fem!Ацуши)

Акутагава вслушивался в шуршание ливня по крыше. Даже сквозь темноту он чувствовал давление четырех стен, в непривычно маленьком пространстве было неприятно, неуютно, тесно - мешало заснуть. Казалось бы, в подобной комнате должно было быть душно, и все же Акутагаву знобило. Он глухо закашлялся. Надо признать, он сам виноват. Психанул. Как распоследний кретин. В приступе ярости пошел разбираться в одиночку, наплевав на все, подставился, точно новичок. Опыт все же взял свое: он остался единственным выжившим. Пусть с насквозь пробитым бедром, пусть под едва начинавшимся ливнем, пусть оставив за собой столько грязи, что заметать следы не было смысла даже пытаться - но он остался единственным выжившим. А все остальное не имело значения. Кто-нибудь более зрелый на его месте связался бы с кем-либо из своего отряда, но Акутагава не стал: гордиться тут было нечем, но раз уж он начал один, то в одиночку и закончит. Он дотащил себя до какого-то на первый взгляд заброшенного двора и сел, подперев стену дома, прямо на влажный гравий, скрывшись от потенциальных свидетелей. По крайней мере, таков был план. Наблюдая, как капли дождя размывали обильно сочащуюся из бедра кровь, он спиной почувствовал чужой взгляд. Резко развернувшись, Акутагава подумал было, что от переутомления и потери крови у него начались галлюцинации. На него сквозь оконное стекло таращилась пара пестрых - даже сквозь пелену дождя видно - глаз. Акутагаве показалось, что он застонал от досады, но уверенности не было - ливень заглушал большинство звуков. Уголком глаза он заметил в окне мелькнувшую светлую макушку. Через полминуты Джинко выбежала к нему, даже не накинув что-нибудь на плечи. Она даже потянулась, чтобы положить руку ему на плечо, но вовремя вспомнила, что они не приятели. - Ты чего? - более тупого вопроса Джинко, видимо, придумать не смогла. - А на что это похоже? - огрызнулся он в ответ. - Ты... - Джинко заметила рану на его бедре; она провела пальцами в воздухе над раной и тут ее лицо скривилось. - Ты просто кретин! Где все? - Все - мои живые или чужие мертвые? Джинко закатила глаза и буркнула что-то нечленораздельное, подняла его за лацканы и, закинув одну его руку себе на плечо, потащила домой. Акутагава с рассеянным удивлением отметил, что его ноги почти не касаются земли. "Вот уж сила есть - ума не надо", - проворчала проснувшаяся было зависть. Врач из Джинко, откровенно говоря, был хуевый. Никакой тебе легкой руки. Зато у нее был антисептик, бинты и сила, чтобы затянуть их потуже. А Акутагава не жаловался (по крайней мере он разумно перестал жаловаться после того, как Джинко в ответ на очередной взрыв шипения и ругательств с его стороны пообещала вызвать Ёсано; с Ёсано Акутагава был знаком весьма поверхностно и предпочел бы не знакомиться ближе). - Кровь можешь смыть, - Джинко кинулась в него чистым полотенцем, - но даже не надейся, что я пущу тебя в ванну. - Я что, идиот, с такой раной в горячую воду лезть? Он действительно ограничился быстрым прохладным душем - не лучшее завершение тяжелого дня. А когда вернулся в комнату, увидел уже разложенный футон и даже пару домашних брюк с футболкой. - Даже так? - Я же не чудовище - тебя раненого в такую погоду выставлять. - Хуйня - погода. И рана - хуйня, - но он все же переоделся в домашнее и сразу лег под одеяло. - Чаю? - В нем будет стрихнин? - Иди к черту. Тебе вообще повезло, что Кёка ночует у Наоми. Будь она дома, я бы тебя еще во дворе добила. - Ну да, конечно. - Спи уже и мне не мешай. Акутагава бы и рад, но дыхательные пути, неспособные расслабиться, начали выкашливать самое себя: сначала робко, а потом все сильнее. После ранения, ливня и быстрого душа никак не получалось отогреться. Он страшно хотел спать, но каморка - крошечный уголок Джинко - давила на него всем своим существом. Он не знал, сколько промаялся без сна. Час? Он решил досчитать до трех тысяч шестисот - если он не заснет к этому моменту, то свалит нахрен отсюда домой. Хоть голым пойдет. Где-то после второй тысячи его футон промялся под весом чужого тела. Акутагава приоткрыл глаза - вместо потолка над ним нависала Джинко: вымотанная, злобная, с широко распахнутыми одичавшими глазами. Щедрым, порывистым движением, как человек, готовый вырубиться в любую секунду, она приблизилась вплотную к его лицу: - Да сколько. Можно. Кашлять. И осторожно упала ему на грудь, задышав размеренно и глубоко. Ее тело оказалось тяжелым и очень горячим: Акутагава не был уверен, но она казалась горячее любого другого живого человека. Уже через пару минут озноб прошел. - Джинко? - отчего-то шепотом позвал он; не будь руки придавлены тушей врага, залепил бы себе пощечину за нерешительность. Было тепло. Было восхитительно тепло, даже жарко, но воздух шел свежий и чуть влажный от дождя снаружи - дышалось легко. Совсем было бы легко, если бы Джинко не навалилась ему на грудь. Глаза невольно закрылись и сознание уплыло сразу же после мысли, что чужое тело с себя надо бы скинуть. Проспал Акутагава всю ночь без сновидений.