Алфавит (Fem!Ацуши)

Дадзая сегодня будто муха какая укусила: весь день он страдал о любви, размышлял о любви, любовью дышал и совал ее в глотку буквально каждому попавшемуся человеку, не особо интересуясь его благополучием. Вот и сейчас, после того, как его послали все и вся, он увязался за идущей домой Ацуши, как за самым вежливым (читай, безотказным) членом их агентства. Та делала вид, что слушала, многозначительно кивала время от времени, а про себя наслаждалась прохладной, но ясной вечерней погодой. После заключения шаткого перемирия с мафией она открыла для себя, что ей нравилось ходить через порт: морской воздух пах солью и свежей рыбой, и совсем не причинял ей неудобств даже в самую промозглую погоду - спасибо горячей тигриной крови. - Ну и холодрыга! - Дадзай пытался растереть окоченевшие пальцы, да все не удавалось. - Куда подевалась весна? - Февраль же, - вяло откликнулась Ацуши. Краем глаза она увидела Акутагаву: тот несся куда-то по своим делам, но все же успел кинуть на них косой взгляд. Ей тут же стало неуютно и захотелось поскорее уйти - когда дело касалось мафии, мир становился до абсурдного тесным. Дадзай хмыкнул и сунул заледеневшие руки ей за шиворот; Ацуши взвизгнула: - Да вы совсем уже!.. с ума сошли! Ей и без того было нехолодно, а сейчас жар залил щеки так, что, казалось, поднеси лучину - загорится. Сама того не осознавая, Ацуши кинула взгляд туда, где секунду назад был Акутагава, но того уже и след простыл. Она испытала внезапный прилив облегчения и сразу же за этим - злость. На себя. На глупого Дадзая. На казавшуюся секунду назад приятной погоду. - ...так вот, любовь - она такая, штука тонкая, - продолжил Дадзай, а Ацуши глянула на него серьезно, даже зло, и оборвала его размышления: - Да вы сами вообще хоть что-нибудь любите? Дадзай скис и Ацуши стало неловко за вспышку раздражения. - Конечно, всякое, - он махнул рукой, но чуть позже добавил, на этот раз довольно искренне, - Впрочем, ничего сильнее этого города. Ацуши проследила за взглядом Дадзая: на черной дрожащей воде отражались огни проплывающего мимо парома. Этот город никогда не был к ней добрым. Выступая иллюминированным фасадом на порт, ослепительно сияла за их спинами Йокогама. Дороги вились и переплетались желтыми лентами, высотки колоссами заглушали робкое сияние звездного неба, машины, люди и шорох волн сливались в мирный, убаюкиваюший белый шум. Этот город сожрал ее родителей. Чертово колесо переливающимся ведьминым глазом следило за горизонтом - беспременно, безустанно. Не мигая. Точно гигант на страже границы. Только не было никакого гиганта - никого не было, кроме них, прихвостней Мори и несчастных полицейских, бессильных перед сумасшедшей мощью невиданных врагов. Этот город выплюнул ее на улицы, как вишневую косточку. Выплюнул, а затем прорастил на своей земле. Вдруг в Ацуши зародилась странная, сладкая дрожь, будто бы она сама сейчас покроется нежными розовыми цветами. Она думала, что ненавидит Йокогаму, но сейчас, вбирая в себя пронизывающий морской воздух, она с легким удивлением осознала, что это не так. Дадзай давно уже ушел, а она все стояла, глядя на катающий туристов паром. Следила за ним, точно под гипнозом, думала, думала и все никак не могла понять: защищают ли они то, что любят, или учатся любить то, что защищают?