Алфавит (Fem!Ацуши)

Акутагава давно перестал понимать, что он чувствует по отношению к бывшему наставнику. Находясь рядом с ним, он испытывал невероятный душевный подъем, восхищение и трепет, граничащий со страхом - высокое до головокружения, почти религиозное чувство. На физическом же уровне... было неприятно. Сильные эмоции доводили до нервной дурноты. А совершенно мистическая  способность Дадзая появляться в нужное время в нужном месте лишала последнего душевного равновесия. Как и сейчас. Дадзай неспешно шел к нему, поза расслаблена, руки в карманах, а на лице странная смесь насмешки и глубокого сочувствия. "Я все видел," - говорил весь его облик. Он видел, как они с Джинко срались. Ну, разумеется, Акутагава был тем, кто начал это. Как всегда. Сейчас он даже не мог вспомнить, к какой мелочи прицепился в этот раз, какой ответ выплюнула она в его сторону, чем вывела его из себя. Он ведь даже не активировал Расёмон - схватил ее за грудки и встряхнул так резко, что они столкнулись лбами. Он хотел заорать на нее, но ругань застряла в горле, и они на какой-то миг они просто замерли, тяжело дыша друг другу в лицо. А от Джинко веяло жаром, таким мощным жаром, что, казалось, задержись он рядом с ней еще на мгновение - загорится, закипит изнутри, расплавится прямо на месте. Обдававшее его дыхание можно было бы сравнить с раскаленным воздухом в пустыне. Она вцепилась в его руки и он ослабил хватку. Джинко пихнула его в грудь: было видно, хотела высказать ему всякого, а он ждал. Был бы только повод... Повод - наносное, суетное. То, что можно забыть через минуту. Только это имело значение. Обнаженная, искренняя эмоция. Она ничего не сказала. Лишь посмотрела, быстро и  странно, и, круто развернувшись, пошла прочь. Акутагава сделал пару глубоких вдохов: легкие прочистились прохладным соленым воздухом, голова почти сразу же остыла. И только после этого он заметил неприметную фигуру Дадзая метрах в двадцати от себя. Тот сидел на лавочке, не таясь, и наслаждался видом; Акутагава понимал, видом чего именно наслаждался бывший наставник. Пока тот вставал с лавочки и неспешно шел ему навстречу, Акутагава вдоль и поперек проходился по вопросу, набатом звучавшему в голове: стыдно? стыдно? стыдно? А когда Дадзай остановился в паре шагов от него, понял, что нет. Было лишь замешательство и привычное чувство неуместного сейчас восхищения. Дадзай заговорил первым: - Сказать тебе, на что это было похоже? - ...нет. Глаза Дадзая опасно полыхнули жестоким, равнодушным любопытством исследователя. - Я-то думал, что ты любишь только меня. - Вас? - у Акутагавы дрогнули губы; ему невольно стало смешно, настолько, что он пропустил намек в вопросе мимо ушей. - Это было бы... довольно бесполезно. - Вот как? - Дадзай откровенно развлекался. - С каких это пор я перестал быть достойным твоей любви? Или это ты в общем - да не полюбит меня ни одна живая душа? Довольно жестоко с твоей стороны. - Знаете, вы... - начал было Акутагава - и не смог договорить, почувствовав монументальную усталость. Дадзай был вне критики, вне простых человеческих соображений; пытаться достучаться до него - только руки себе переломать. Но тот, как всегда, видел Акутагаву насквозь, и со вздохом он вскинул обе руки: - Валяй. Жги. Уж за что я всегда тебя ценил, так это за искренность. Где-то в животе Акутагавы взбаламутилось волнение, больше напоминавшее тошноту: так происходило всякий раз, когда Дадзай мимоходом, не задумываясь, ронял на него свою редкую похвалу. В горле так некстати пересохло и Акутагава нервно сглотнул; подавляя дрожь внутренностей, он набрал в грудь воздуха. И весь мир затих, словно в молчаливой солидарности - ровно в ту секунду, когда он решился сказать: - Сомневаюсь, что вы знаете, что такое любовь.