Ва-банк

Мэрилин очень тщательно подходила к выбору парней. Насмотревшись в детстве на отца, пьяные выходки которого наводили ужас не только на мать с сестрами, но и на весь их маленький городок, она намертво уяснила для себя, что мужчины — чистое зло. Девушка убеждалась в этом все больше с каждым годом взрослой жизни — с каждым новым входящим в неё похотливым поддонком — будь то очередной поклонник, принимающий её за девочку лёгкого поведения, или же самый настоящий маньяк, зажимающий где-то в парке. Именно поэтому она отнеслась к Саше, нагло подбивающему к ней клинья, более, чем с недоверием. Но по мере их все более тесного, «боевого» общения лёд между соперниками постепенно таял, флер и позерство спадали, Саша открывался перед ней с совершенно другой, положительной стороны. На поверку он оказался вполне простым обычным парнем, способным и рассмешить, и подставить в трудную минуту крепкое мужское плечо. С ним было так легко, спокойно, что хотелось забыть о своих принципах и страхах. Поверить. Полюбить. Мэри долго думала, сомневалась, размышляла — о себе, о Саше, об Инне (вот чтоб она потеряла в ее мыслях!) и в итоге сдалась. В один прекрасный осенний день Мэрилин, наконец, лишилась так долго и тщательно оберегаемой невинности. И была, честно говоря, разочарована. Она искренне не понимала, что в этом такого прекрасного, и чем так отчаянно восторгаются люди. Процесс близости показался ей не слишком приятным, даже напротив, болезненным и, быть может, потому столь долгим. Она не знала, кого винить в этом — себя или Сашу, и так долго и терпеливо ожидающего её ответа и, в конце концов, сделавшего все как надо. Самое страшное, что она не знала, что скажет, когда Шепс в следующий раз намекнет на близость, и как вообще будет смотреть ему в глаза, ведь ради приличия ей пришлось соврать, будто бы ей тогда все очень понравилось. Впрочем, она не теряла надежды на то, что первый раз часто бывает таким, в следующий раз все пройдет легче и безболезненнее, и ей не придётся больше врать — ведь какие могут быть отношения, если они построены на обмане? *** Съёмки того готического зала заставили её понервничать — Мэрилин успела перепугаться насмерть, когда этот весельчак и балагур Башаров, затронув тему черного конверта, вдруг начал говорить про молодого симпатичного парня, который должен был покинуть проект. Слава богам, им оказался Аброр Усманов. Девушке было жаль искренне парня — но, впрочем, куда меньше, чем если бы вдруг аутсайдером оказался бы Саша. — Ну, удачи тебье, — обняв его в порядке общей очереди, на ломанном русском сказала Керро. — И тебе, — с сожалением и неохотой (или ей так показалось?) выпустив ее из прощальных объятий, так же с акцентом сказал молодой человек. — Ты такая хорошая светлая девушка. Будь осторожна. Не все здесь такие. — Это ты к чему говорить? — Я не знаю, как сказать. И нужно ли говорить, — опустил глаза он. — Ты вроде встречаешься с Сашей? — Да, — неуверенно кивнула Мэри, чувствуя, как сердце отчего-то начинает биться быстрее. — Я не уверен точно… Но дело в том, что в начале «Битвы» мы поспорили. Точнее, он со мной поспорил, что сможет уломать тебя переспать с ним. Я проиграл ему пять тысяч. Но я говорю это не из-за мести. А для того, чтобы ты просто знала — и не плакала потом, когда он тебя бросит… — Что здесь происходит? — ставший уже родным голос прозвучал над ухом прежде, чем сознание погрузилось под ледяную воду. — Что, решил напоследок позабавиться с чужой девушкой? Я те дам! — рука Шепса в один миг оказалась на талии, но Мэрилин легко вывернулась из объятий, впившись в любимого холодным и острым, словно кинжал, взглядом. — Это правда?! Ты быть со мной из-за спор?! — ее крик слышали вся экстрасенсорно-съемочная команда — включая худенькую темноволосую женщину, собиравшуюся, было, выходить из комнаты ожиданий. — Мэри, детка, успокойся, — тотчас предпринял попытку успокоить девушку медиум, но гнев эстонской фурии был сильнее его хватки. — Прости, Саш, — пробормотал Аброр. — Но так нельзя. — Так значит, это правда… — почувствовав, как последние надежды таят во мраке лжи и обмана, а глаза наполняются слезами, Мэрилин в отчаянии кинулась прочь… — Пошел ты! — в сердцах выкрикнул Шепс бывшему сопернику, пытаясь догнать убегающую, скорее всего, уже совершенно чужую девушку. — Мэри…это было сначала. Ну, в тебя невозможно не влюбиться! — Ну и козел же ты, — констатировала Инна, наградив Усманова осуждающим, колючим как иглы дикобраза взглядом. Из здания она выходила почти счастливой. Непонятно почему, но Прасолову дико напрягала эта сладкая парочка, ставшая самой обсуждаемой как в кругу съемочно-экстрасенсорной команды, так и среди телезрителей. Сама не зная, почему, женщина в процессе съемок стремилась не пересекаться ни с одним, ни с другой. И новость об их расставании, каким бы парадоксальным и стервозным это не казалось, стала самым радостным событием для нее за последнее время. Хотя, радоваться на самом деле было чему — как-никак справедливость восторжествовала, и этот подонок не будет больше обманывать бедную девочку. Юрист внутри нее ликовал, а человек… А человек не очень — что поняла Прасолова, увидев девушку, отчаянно пытающуюся поймать машину и заливающуюся душераздирающими рыданиями. Показавшееся за углом такси, верно, стало бы для нее верно глотком воздуха, если б не было заказано Инной. И по доброте душевной и прочим человеческим качествам, она, наверное, должна была уступить ей машину, но… — Это я заказывала, — взглядом, брошенным ей в спину, можно было убить, но за время, проведенное в кругу, мягко говоря, необычных людей, у Инны выработался иммунитет к подобным трюкам. — Садись! — скомандовала она, кивая на заднее сидение. Мэрилин кинула на нее взгляд — полный слез, отчаяния и непонимания. — Зачем? Это же ты заказывать? — Хозяин — барин. Я заказывала — я приказываю. Тем более, что, по-моему, нам по одному адресу. Однако Керро оказалась не из самых робких и послушных. — Я не поехать с тобой! Зачем тебе это быть надо? — Дамы, вы долго перепираться будете? Время — деньги, — показавшийся из окна таксист поспешил прервать их милую беседу. Мэри обратила к женщине еще один полный отчаяния взгляд. Как же она устала! От этого обмана, от этой ругани, этих треклятых русских морозов, с каждым днем набирающих обороты. Больше всего ей хотелось домой — в свою родную эстонскую деревеньку — к сестрам и любимой маме. Или хотя бы во временное убежище в самом центре Москвы. И как можно быстрее. В таком случае, какая разница, на чем и с кем она поедет — да хоть на лошадях с Королем Англии! Не говоря более ни слова, она послушно села в машину — доверившись судьбе, ушлому таксисту и этой удивительной женщине, присутствие которой рядом наводило на душу необъяснимый трепет и одновременно умиротворение. Размерено шелестя шинами по блестящей после дождя дороге, новенький Шеврале нес женщин вдоль бесконечных столичных новостроек. Взор Инны был устремлен к зеркалу заднего вида, хотя мысли были плотной нитью прикованы к девушке, сидящей рядом на пассажирском сидении. Кто мог сказать, зачем ей понадобилось делить с ней казенный транспорт и звать в гости, к приходу которых, кстати говоря, не была готова ни она, ни ее временное убежище? Но иначе она не могла. Иначе было нельзя. Так утверждало что-то необъяснимое, не поддающееся ни логике, ни здравому смыслу, что было, однако, сильнее их всех вместе взятых — верно то, что и именуется интуицией. Да уж, видимо, общение со столь неординарными людьми пошло ей на пользу. Видит Бог, она не может иначе. Она должна хоть как-то облегчить боль Мэрилин и сделать это как можно скорее, тем более, что уже не могла смотреть на то, как ее розовое личико становится бордовым от рыданий. — Этот козел не стоит того, чтобы так убиваться, — наконец сказала она, взамен удостоившись брошенного стрелой не самого приветливого взгляда, свидетельствующего о том, что доводы логики и здравого рассудка не дадут должного результата. — Ну правда, Мэри. Господи, какие ж вы глупенькие еще, — не сдерживая тягостного вздоха, женщина с тщательно скрываемой неуверенностью заключила плачущую коллегу в объятия. Никак не ожидавшая такого развития событий Керро вздрогнула, тем не менее, не сопротивляясь, позволила своему телу расслабиться в долине не знакомого ранее, но такого необходимого именно сейчас тепла и покоя. Но все не могло быть так хорошо. На смену так долгожданному наслаждению и умиротворению пришёл поток самых разных противоречивых чужих мыслей и ощущений. Не нужно было думать долго, чтобы понять, что она, сама того не желая, от столь близкого контакта читает её мысли. Одна из которых, выплывшая подобно айсбергу из тумана, неожиданно привлекла её внимание, заставив девушку отпрянуть, окинув женщину полным недоверия, почти ненависти взглядом. — Ты все знать о спор?!.. — её истеричный, чрезмерно громкий голос напоминал лязг дверных створок. Инна резко опустила глаза. Наверное, она могла бы долго и логически обоснованно объяснять ей, что не понимает, о чем идет речь, а значит, и не может знать того, что она имеет в виду. Что даже если она и знает о чем-то таком, они состоят в довольно сложных сопернических отношениях, которые не обязывают её делиться столь личной и противоречивой информацией. Что, в конце концов, это не её дело! Но не могла. Что-то, затаившееся глубоко внутри и грызущее душу, как червяк перезрелое яблоко, верно именуемое совестью, не позволяло ей беззастенчиво смотреть в глаза девушке. — Но почему, почему вы все такие? — уже на чистом английском рыдала она. — За что вы так со мной? За что ты так со мной? Инна отчаянно поджала губы. Нарочно или нет, но слова девушки попали в самую цель. В самое сердце. Именно поэтому было больно — так, что хотелось крушить и делать больно — прежде всего, себе самой, которая и была непосредственной, пусть и не единственной виновницей этой боли. — Я не знала, как будет лучше. Или хочешь сказать, что влюбленная девочка послушала бы какую-то неизвестную старую тетку? — Инна сама не понимала, а какого черта она оправдывается? Но иначе она не могла. — Все равно лучше, чем на своих ошибках, ни на чем не научишься. Это я тебе, как преподаватель со стажем, говорю. Девушка метнула в нее враждебный взгляд — тяжелый и безжалостный, словно камень. — Может, послушала бы. Откуда ты знаешь? По крайней мере, я была бы осторожнее. И не говори так про себя, пожалуйста. Ты еще не старая. — Хочешь сказать, я твоя ровесница? — сухо и холодно, как снег на морозе усмехнулась Инна. Ей было приятно, что соперница, несмотря ни на что, сохранила к ней хоть крупицы но теплых чувств. — И, поверь моему опыту — это ничего бы не изменило. Любовь — сила слепая. Злая причем. — Да уж, — усмехнулась Мэрилин, утирая слезы. Отчего-то на горизонте возникла мысль, что она очень хорошо знает, о чем говорит. Впрочем, чему удивляться — в отличии от нее, лишь к двадцати пяти годам лишившийся невинности, она пережила в жизни много любовных романов и потрясений. Но что-то именуемое интуицией, которая работала у нее вроде бы неплохо, упорно подсказывало ведьме — она переживает это именно сейчас — возможно, в эту самую минуту. Эта мысль, грянувшая как гром среди ясного неба, стала для нее неожиданным, выбившим из колеи открытием, к которому она совершенно не знала, как относится и, уж тем более, что делать. С ним. И с ней. Пребывая в глубоких раздумьях каждая о своем, но в итоге об одном и том же, женщины подъехали к подъезду одной из элитных московских многоэтажек, радующих глаз своей деловитостью и элегантностью.