Потерянный

«…и познай, хотя уже поздно, что истина бывает иногда на стороне меньшинства, когда тысячи в заблуждении».

(Дж. Мильтон, Потерянный рай)

***

— Сегодня на ужин крабовые клешни, хлеб, масло, — сообщает Клим вечером, вернувшись с вылазки на поверхность. Он бросает на стол, зовущийся «кухонным» только потому, что они разместили здесь походную газовую плиту, туго набитую сумку. На деле в подвальных помещениях под бывшим депо, конечно, нет ни одного жилого угла. Наверху остались бытовки рабочих, но стоило сунуться туда один раз и вдохнуть неповторимый запах гнили и жизнедеятельности грызунов, чтобы предпочесть им подвагонные мастерские и помещения с мойками колесных пар. Депо забросили не так давно. Может, лет десять назад, когда решили, что проще перенести умирающую железную дорогу на несколько километров к востоку, чем вкладываться в осушение постоянно разрастающихся из-за влажного климата Новой Москвы болот. Природа в очередной раз сыронизировала над людьми: болота так сюда и не пришли, а напротив, стали отступать обратно на запад. Зато теперь между городками под Новой Москвой и дальше, вверх по карте, снова гоняют скоростные поезда. И у них с Климом есть это заброшенное депо, где можно спокойно залечь на дно. Одна проблема. Клим не умеет спокойно. Необходимость после каждого удара по центрам подготовки, точкам сбыта и складам программы С-42 отступать и прятаться до дальнейших указаний бесит его. «Мы свалили из службы зачистки, но продолжаем слушать приказы сверху», — ворчал он в Казани, где им целый месяц пришлось плевать в потолок гостиничного номера. Да, Лекса тоже успел задолбать тот внеплановый «отпуск». Сперва им обоим головы вскружили забытые в кочевой жизни блага цивилизации. Душ с горячей водой, туалет, нормальная городская еда, мягкая, вкусно пахнущая стиральным порошком кровать, много беспробудного секса. Кажется, первую неделю, утопая друг в друге, они провели голышом, как два первобытных человека, и прикрывались исключительно в моменты, когда нужно было забрать у сотрудников гостиницы боксы с едой или передачки от Андрея Абеляра. Где-то посреди второй недели они все острее начали ощущать границы своей несвободы. Когда сидишь безвылазно в двух комнатах без права высунуть нос на улицу или даже пройтись по коридору и светануть своей мордой, когда дни считаешь в ожидании, не зная, скоро ли голос Андрея Абеляра в трубке гостиничного телефона скажет, что пора выдвигаться на задание. Когда чувствуешь, что мог бы принести пользу там, куда тебя не пускают… начинаешь невольно задаваться вопросом, достаточно ли хорошо понимают, что делают, люди из штаба Марио. «Теперь, — сказал Лекс однажды, разведя руками, — это борьба корпораций… — он признался неожиданно для самого себя: — Как было просто бороться с пришелюгами, да? Все человечество против них. И ты герой». «Да», — хмыкнул Клим согласно, устроив голову у Лекса на животе. Борьба с обыденным, понятным злом отошла в прошлое. Сменилась сопротивлением злу, которое примеряло на себя маску безусловного блага и понемногу, набирая голос, трубило из каждого утюга и с каждого экрана в крупных городах: «Если мы не создадим больше адаптантов, мы не выстоим в войне за выживание». Вранье. Кладки пришелюг редели, и никакая инопланетная мощь, как прежде, не грозила человечеству вымиранием. Адаптанты — всего лишь новый вид оружия в людских войнах, прикрытый красивыми словами про борьбу за планету. Но попробуй выйди и расскажи эту правду на улице. Тебя окрестят сумасшедшим похуже сектантов из Церкви Катастрофы. Или по указке сверху скрутят ребята из службы зачистки. Так что у Клима и Лекса с ухода в самоволку не было выбора. Теперь они выступали за Андрея и Марио, братьев-близнецов Абеляров, к счастью, достаточно, неизмеримо богатых, чтобы позволить себе роскошь сопротивления программе С-42. Они жили от звонка до звонка Андрея. И порой, как тогда в Казани, им приходилось ждать охренительно долго. Лекса бы не изматывало это вовсе, если бы Клим вместе с ним проявлял малость терпения. Но где Клим, а где сидеть на жопе ровно? День ото дня, если затишье затягивалось, он становился все более невыносимым. Так было в Казани. Так происходит и теперь: они уже две недели торчат в заброшенном депо, развлекаясь редкими походами в лес, к той точке, куда люди Андрея подбрасывают сумки с провиантом. Клим ставит рядом с сумкой бутылку виски, ядовито усмехается и комментирует: — Андрюха нас балует… Или пытается задобрить. — Клим сплевывает в сторону еле слышно: — Ненавижу эту тюрячку. Вроде тихо, под нос и для себя, но все равно, скотина, достаточно четко, чтобы Лекс услышал. Накануне утром они разосрались в пух и прах. Климу в очередной раз в башку ударила моча с «Пора валить. Не будем ждать, передвинемся сами. Следующая цель под Петербургскими островами — смысл ждать? Железнодорожная линия пуста. Нам все равно рано или поздно скажут двигать туда. Леш, пошли». Лекс настаивал, что никуда они не попрутся без прямого приказа. «Даже если над тобой не стоит майор, ты его себе придумаешь. Жить не можешь без приказов», — буркнул Клим. «Даже если тебе дают спокойно жрать, срать и спать, пока тебе же соломку подстилают под зад на будущее, ты придумаешь, почему нужно сорваться и бежать прямо сейчас, — не остался в долгу Лекс, закусив удила, и махнул на него рукой: — Жить не можешь спокойно». «Дело не в этом, — лицо Клима угрюмо вытянулось, под кожей загуляли желваки. О, надо же! Лекс задел его за живое. Как будто в обратную сторону не задевали и не мучили ночами опасения, что Климу… спустя полтора года скитаний банально осточертело каждый день видеть его лицо. Быть большую часть времени только с ним. Вдвоем. И что дело не только в вынужденном бездействии и паузах, хотя и в них тоже. — Даже не намекай». Лекс чуть не рассмеялся раздраженно ему в лицо. «О какой гражданке, — вырвалось из него, потому что мысли зрели давно, и этот разговор сковырнул корку запекшейся крови, из-под которой горячо хлынула свежая, — когда-нибудь потом идет речь, если тебя тошнит спустя неделю на одном месте?» «Меня тошнит от этих стен!» — несогласно прорычал Клим. «Меня тоже, прикинь? — огрызнулся Лекс. — Но не делай вид, что не понял, о чем я». Они разошлись по разным углам подземки и уперто, каждый оставшись при своем, не разговаривали целый день до возвращения Клима. И слыша сейчас вот это, озвученное в пику, про тюрьму, Лекс раздраженно морщится. А ему ведь только начало казаться, что он остыл и готов поговорить на острую тему без лишних эмоций. Вот и поговорили. Клим расстегивает молнию сумки и достает шуршащие свертки. В нос дает ядреный запах выпечки. Три дня они сидели на крекерах и синтетической тушенке, которую разбавляли очищенной таблетками водой из ручья перед разогревом на плитке. Так что от аромата свежего хлеба моментально набирается полный рот слюны. Лекс подходит к столу, молча забирает себе, потеснив Клима плечом, один батон, одну пачку подтаявшего масла и один контейнер с крабовыми клешнями. Сразу видно, когда в поставки провианта лезет Андрей, а не его люди, имеющие представления о походных реалиях. Вряд ли с тех пор, как он на вертолете подхватил их в Мирном, и когда-либо до этого Андрей нос показывал за пределами Новой Москвы. Подумав, Лекс дергает со стола и бутылку виски. — Не оставишь мне немного? — уточняет Клим в спину без претензии. Хуже — таким осторожно прощупывающим почву тоном, будто моментально пожалел о том, что подкинул дров в топку утренней ссоры. — Перебьешься, — хмыкает Лекс. За мойкой для колесных пар в дальнем углу подземки он набивает живот хлебом с маслом, закусывает клешнями и основательно надирается виски. Клим торчит на «кухне» с задрипанной мягкой книжкой из коллекции Короля, которую не может домучить уже пять месяцев, и провожает его долгим, внимательным взглядом к лестнице каждый раз, как Лекс ходит отлить. На поверхности темнеет медленно. Долгие летние сумерки и тепло, прущее от нагретой за день земли, как и алкоголь, не дают Лексу окоченеть от постоянных пробежек на улицу. Но половина бутылки виски сказывается на способности ходить ровно. Ступени оглушительно гремят под его берцами, полы куртки цепляются за перила. Тусклый фонарь на батарейках внизу расплывается в глазах, как и лицо склонившегося с книгой к свету Клима. Лексу хочется выпить еще, чтобы провалиться в глубину небытия без единого, сука, сна, но бутылка осталась за мойкой, и там слишком темно для его паршивой пьяной координации. — Все. Хорош, — Клим настойчиво вырывает фонарь у него из руки, когда Лекс пытается забрать себе единственный источник света и отправиться на поиски добавки. — Хватит. Леш… Нажрался, как… — Он тяжело вздыхает и бормочет сочувственно: — Просто нажрался. — Положи меня спать, — хрипит Лекс, повиснув у него на шее. Странно. Хотел сказать «Нет, нихуя!», но с языка слетело совсем другое. Клим издает нервный смешок, крепче обнимая его рукой за пояс, и буквально отволакивает в соседнее помещение. Лекс почти не чувствует, как Клим опускает его в расстегнутый спальник. Зато неожиданно остро ощущает запах и щиплющий вкус ментолового леденца, когда Клим, приглушив свет фонаря, опускается рядом и мягко целует. — Прости, — проговаривает шепотом после натужного глотка, убрав со лба Лекса упавшие пряди. Его ладонь кажется ледяной по сравнению с тем, как горит лицо. Лекс бездумно трется о нее, закрыв глаза, и просто не хочет, чтобы он уходил. Ни сейчас. Ни вообще. Клим произносит с нажимом, с пометкой «Важно» в голосе спустя несколько минут, когда Лекс почти проваливается в сон: — Я не боюсь гражданки. Меня… бесит, что мы останавливаемся. Что всегда приходится ждать… Мне… нам так хорошо было в Казани, — признается он сдавленно. Прижимается губами к его щеке, царапая щетиной. — Пока я не начал думать, что это не навсегда. Что мы еще не закончили. Меня бесит не спокойная жизнь. А то, что мы делаем недостаточно, чтобы ее приблизить насовсем. Каждая такая остановка… дразнит. И пока дразнит зря. Андрей обещает, что у Марио неплохо сейчас идут дела с фармацевтической сетью на островах. Что вот-вот. Еще немного. Что мы сорвем им поставки. Контракты. Но мне нужно больше. Мне нужно все. Понимаешь? Лекс не помнит, кивает он или говорит «Да». Но, по ощущениям, в следующий же момент он просыпается с раскалывающейся башкой один в свалявшемся спальнике на полу. Его накрывает волной жуткая, животная паника. — Паш… — Лекс подрывается, за что голова отвечает ему приступом тупой боли. Но он мало внимания на нее обращает. — Паша! Сквозь решетки на потолке пробивается утренний свет из наземного помещения депо. Лекс поднимается по стене и летит на кухню. Облегчение при виде Клима топит его и заставляет обмякнуть, прислонившись к дверному косяку. Тот заворачивает сухой кусок мыла в полотенце на столе. Рядом лежит смена нижнего белья, должно быть, доставшаяся вчера в сумке от Андрея. И почему Лекс решил, будто что-то случилось? Идиотское наваждение, навеянное похмельем. — Боялся, — поддевает Клим с ухмылкой, вскользь оценив его видок, — что я уйду на реку без тебя? Не надейся. От тебя воняет, как от пиратской бочки. — Откуда ты знаешь, — сипло уточняет Лекс, успокаивая дыхание, — как пахнет пиратская бочка? — Без понятия. Клим демонстрирует ему обложку книжки, которую никак не может домучить. «Остров сокровищ». Лекс в курсе, но все равно смеется. — Они там ром пьют, — напоминает он сквозь смех. — Однохуйственно, — отмахивается Клим. Над тихой, безмятежной рекой стоит туман, пронизанный бледно-розовым утренним светом. Вода, видимо, настолько холодная, что Клим, браво забежав в нее голышом по пояс, орет и тут же с матом пулей вылетает обратно. — Блядь! Сука! — Он подпрыгивает, схватив себя за яйца, на песке, с такой гримасой, что Лекс тоже невольно морщится. — Ты гонишь, — возмущается Лекс, все же рискнув. Он отходит с куском мыла на глубину, по самую шею. — Она теплая. — Тебе так кажется после виски, — шипит Клим, неуверенно топчась на берегу. Лекс рассматривает татуировки на его бледных бицепсах. Еле видный среди чернильной вязи, хорошо заштопанный когда-то аппаратом Мейерса-Брейгеля и медиками Абеляров шрам на груди. На другие стежки белых шрамов на его подтянутом, манящем теле, на мягкий член, который — Лекс покусывает внутреннюю сторону щеки — привык видеть куда более крупным и твердым. — Если подойдешь, — зовет Лекс, в секунду решив, что Клим прощен. Был еще ночью, в спальнике, где изливал ему душу, — я тебе подрочу. — Только, — с благоговейным ужасом проговаривает Клим, взглянув на него со смесью жадного любопытства и неверия, — не в этой ледяной во… Леш!.. — умоляюще тянет он вдруг, протянув ему руку. — Вылезти, подрочить? — еле сохраняя серьезное выражение лица, уточняет Лекс, пряча губы под водой. — Да, — Клим так обрадованно кивает, что вода от смеха чуть не идет у Лекса носом. — Неа. — Леша, блядь! Лекс успевает почистить зубы, помыться и искупаться, сплавав до середины и обратно, прежде чем Клим заканчивает ломать трагедию и в три захода наконец затаскивает себя в реку. Отмывается с мылом, надраивает зубы щеткой и, побросав все на полотенце на берегу, ловит Лекса в объятия на небольшой глубине, где оба могут стоять по грудь в воде. — Ты мне должен, — бормочет Клим, набрасываясь на губы Лекса с голодным, до нутра пробирающим похотью поцелуем. Под водой он устраивает руку Лекса на члене и улыбается, несильно о нее ласкаясь. Они не будут делать этого здесь, конечно. Но Клим никогда не отказывает себе в удовольствии подразнить обоих… тем единственным ожиданием, которое они обожают до дрожи. Лекс обнимает его теснее и какое-то время молча, ловя частый бой его сердца грудью в грудь, держит голову у него на плече. — Почему ты не сказал раньше, — с надломом спрашивает Клим, — что… видишь все это вот так? — Стоило, — соглашается Лекс с уколом стыда, раскрывая ладонь у него на спине. — Но… не знаю, — он вздыхает, выпуская напряжение в прохладный утренний воздух, где оно рассеивается среди постепенно гаснущего тумана. — Боялся, что мы… не прошли проверку? Что забыли, ради чего боремся, и просто продолжаем бороться, потому что по-другому не умеем… Оба. — Он отстраняется, чтобы заглянуть Климу в лицо. Рассматривает его щетину, внимательные черные глаза. Сердце бьется чаще и больнее, когда Лекс думает, что Клим никогда по-настоящему не осуждает его за правду, какой бы она ни была. Принимает и утешает все его страхи, даже если это банальная, глупая боязнь темноты. Слушает любой его бред. Все его мысли. Соглашается с ним или спорит до кровавых соплей — неважно. Но он всегда здесь, рядом. Тащит его в пекло или тащится за ним в нору. — Думал, — Лекс сглатывает, — ты устал от меня. Не смотри… так. Я уже понял, что это бред. — Из него вырывается нервный смешок. — Какая-то не наша тема… выяснять отношения-отношения. — Неправда, — Клим улыбается краем губ. — Ты превосходно умеешь трахать мозги. — Мы собираемся помириться или?.. — Лекс, состроив скептическую гримасу, сжимает его задницу под водой. — Мы собираемся выяснять отношения, — бормочет Клим, подаваясь ближе, и долго, чертовски бережно его целует. — Сейчас… и когда бы тебе ни захотелось, ясно? Я бабуин, который бегает с гранатой, но я твой бабуин с гранатой… Говори, если мне рвет резьбу. Я… — у Лекса дыхание спирает от его слов: — Я только тебя послушаю. Себя — не всегда. Ты — лучшая моя часть. — Черт возьми, Климов. — Лекс прикрывает глаза, качая головой. Пульс бьется даже в кончиках пальцев. — Хочешь вылезти и подрочить мне? — подсказывает Клим с мягким, грудным смешком. — Сейчас же, — рычит Лекс, утягивая его к берегу. Чуть позже днем их рация оживает впервые за долгие две недели, передавая зашифрованный сигнал. Их зовут двигаться дальше, к Малым островам Санкт-Петербурга.