home alone

            Чанбин устал. Хоть сердце замирает и кровь в жилах начинает течь в разы быстрее, когда из толпы восхищённо скандируют «Чанбин-оппа», когда мощный бит смешивается с сознанием и мысли, те, что никогда не скажешь вслух, срываются с языка колкими фразами в микрофон, когда засиживаешься за новым текстом до середины ночи, но всё равно чувствуешь себя счастливым и живым. Хоть в голосах родителей даже через динамик телефона сквозит неуёмная гордость, хоть внутри всё трепещет при каждом «step out!» от осознания, что вот оно — то, чего ты так долго добивался, и выступление за выступлением похоже на новую дозу наркотика, потому что хочется ещё, но       Чанбин устал.       Смотреть, как всего через месяц после дебюта мемберы с удвоенным усердием мажут тоналку на нижнее веко, как несдержанные слёзы смешиваются с каплями пота, а в движениях проскальзывает еле заметная дрожь — ужасно. Ещё ужаснее — осознавать, что это состояние потихоньку поглощает и тебя. Скорее истощает, выматывает, а не убивает, но от этого едва ли легче.       Чанбин смотрит на самых стойких из них: Чан снова кривляется перед малышнёй, выбивая из них какой-то минимум эмоций, Уджин обсыпает обнимашками всех подряд, Минхо появляется в дверях со стаканами горячего латте на всех и широко улыбается, когда Джисон спешит ему помочь. Вместе с запахом кофе комната наполняется слабой эфемерной свободой. Чанбин не успевает заметить, откуда берётся идея отправиться на шопинг в завтрашний выходной всем вместе, но парни мгновенно оживляются, что-то яростно обсуждают, спорят о выборе мест, пока Чанбин наблюдает со стороны. Настроения выбираться куда-то из своей тёплой тихой обители нет ни капли, да и часовые походы по магазинам он никогда особо не любил. Чанбин встречается взглядом с Феликсом, тот вопросительно поднимает брови, шепчет губами «идёшь?», а у Чанбина в ответ кислая рожа, по которой более чем понятно. И ведь пожертвовать собственным комфортом ради остальных всего на один день — не такой уж великий подвиг, однако Чанбин приходит к выводу, что лучше всё-таки остаться дома, чем распугивать прохожих своим угрюмым видом и портить атмосферу в компании. Остальные такую логику понимают вряд ли, но не настаивают, лишь смотрят сочувствующе, будто бы у самих полчаса назад видок был получше, чем у висельников перед казнью. Джисон хлопает по плечу и уверяет, мол, утро вечера мудреней, завтра посмотрим на твоё настроение, пойдёшь с нами как миленький, чего дома сидеть, но «завтра» наступает, а вот «господи хватит задницу просиживать пойду развеюсь» почему-то нет.       Чанбин просыпается от будильника Чана и, пока парни собираются и завтракают, даже не встаёт с постели, укутавшись в мягкое одеяло. Слушает, как на кухне гремят тарелки, отмечает слабый запах гари — наверняка Хёнджин яичницу снова спалил, и точно — возмущённое сынминово «Хёнджин-хё-он» раздаётся на всю квартиру, заставляя Чанбина широко улыбнуться.       Становится неожиданно интересно вслушиваться в различные звуки, угадывать по ним чьи-то действия, посмеиваться в одеяло вместе с ребятами, находясь в другой комнате, и Чанбин настолько увлекается этим занятием, что когда спустя без малого час парни покидают квартиру, тишина наваливается тяжёлым комом и заставляет почувствовать себя вкрай отстойно.       Чанбин ещё с десяток минут валяется на кровати, а потом таки заставляет себя оторвать задницу и дойти хотя бы до кухни, где заботливый Чан конечно же оставил ему порцию завтрака — Бин уплетает всё в мгновение и возвращается в комнату. Настроение кажется поднялось на парочку отметок, но уровня «сносно» ещё не достигло и Чанбин себя идиотским симсом чувствует, вот только у него не всё так просто — походом в туалет и просмотром телевизора баланс не восполнишь, тут нужно чего посложнее. Из всех возможных вариантов «посложнее» Бин выбирает вчерашний эфир Инкигайо, завалившись на кровать и утонув в одеяле, и за собственным увлечённым подпеванием чужих партий не сразу замечает движение в дверном проёме.       — Хён, — Чанбин запоздало отрывается от экрана и чуть в штаны не кладёт, потому что мордочка сонного распатланого Феликса (особенно когда уверен, что в квартире один) похлеще любых ужастиков. — Доброе утро.       — Доброе, — выдыхает Бин, взглядом провожая младшего до своей кровати и до сих пор не до конца въезжая в ситуацию. — Ты почему дома?       — Проспал, — просто отвечает Ликс, уже перекидывая ногу и забираясь поверх Чанбина. — Что смотришь?       — Я...       — Инкигайо? Я уже смотрел вчера, ты как всегда крут, хён.       Чанбин ржёт. Пытается сдержаться, но вместо этого ещё больше распирает, ни то от беспардонности малого, ни то от того, что чёрт. Приятно.       И наверное всё же второе, потому что первое постепенно входит в привычку — в последние месяцы они с Феликсом стали намного ближе, чем когда-либо, вот он и позволяет себе вольностей больше, чем раньше: обнять лишний раз, да покрепче, по плечу похлопать, за руку ухватиться своею, а то и вовсе в щёку чмокнуть, когда тыкалки в свою веснушчатую не помогают. И не сказать, что Чанбин «за» всё это, но и не против.       По правде говоря, если бы не Феликс, Чанбин бы давно сошёл с ума, ведь в окружении постоянного стресса и нервозности младший всегда находит повод улыбнуться, шутку сморозить, хоть банальную и несмешную, но Чанбин смеётся всегда, потому что наверное именно этого ему и не хватает. И ловить косые взгляды мемберов на них двоих тоже входит в привычку, но это уже по сути никого не волнует, потому что Чанбину хорошо с Феликсом, а Феликсу с Чанбином. Чанбин уже даже объяснения этому не ищет, а просто подчиняется, позволяя Ликсу возможно и больше, чем нужно, но пока это никому не вредит, то пусть будет.       Феликс горячий и весящий, кажется, целую тонну, Чанбин яростно тычет ему в ребро и спихивает с себя, пока тот недовольно мычит под бок что-то о несправедливости, вынуждая Чанбина удушливо хихикать. Он перекатывается и почти падает с кровати, но в последнюю секунду хватается за чужое плечо и катится обратно, оказываясь лицом прямо возле чанбинового.       — Чем займёмся? — выдыхает горячо, обдавая щёку, Чанбин улавливает лёгкий запах зубной пасты, клубничной, из детского отдела — Феликс своим вкусам не изменяет с пелёнок, видимо.       — Я над текстом поработаю, а ты... А ты уборкой займись, убери себя отсюда.       Феликс хмурится и кривит губы, вытягивая в тонкую линию. Внутри него читается борьба: уйти обиженным с гордо поднятой головой или же остаться и доставать хёна с ещё бóльшим усердием, но по ухмылочке, проступившей на мальчишеском лице, ответ читается легко — Феликс прижимается сильнее и ногу закидывает поверх Чанбина, отрезая тому пути к отступлению.       — Хё-он, — протягивает низко, а Чанбин уже знает этот тон и всё, что последует за ним: пальцем в щёку, глазами хлоп-хлоп, и Бину больших усилий стоит сохранить лицо беспристрастным, ни разу не выдать своего смущения. — Ну хё-о-он...       — Ликс, перестань, — Чанбин отворачивается, листая какие-то картинки в телефоне, о значении которых сейчас в самую последнюю очередь думается, и понять не может, почему вдруг так поплохело враз и сердце бьётся как бешеное.       А Феликс переставать и не собирается вовсе — пуще прежнего лезет, прямо в щёку метит, чтобы самому сделать то, что хёну не под силу, Чанбин только отбиваться успевает и испепеляющие взгляды посылать, на которые у Ликса уже пожизненный иммунитет. Небольшая шуточная борьба превращается в настоящую потасовку, проигрыш в которой грозит существенным ударом по чанбиновому самолюбию, поэтому он обороняется с ещё бóльшим энтузиазмом, считая делом принципа оставить свою щёку нетронутой, когда вдруг       Губы Феликса, мягкие и влажные, оказываются поверх его.       Глаза, кажется, на лоб лезут и дыхание спирает, Чанбин ошарашенно в глаза феликсовы смотрит, которые в паре сантиметров от собственных, и теряется. В ощущениях, в пространстве и времени, в себе. Феликс отстраняется быстро, Чанбин реагировать не успевает на его телодвижения, и вот младший уже сверху, сидит на бёдрах и елозит, усаживаясь поудобнее.       — Хён, — Феликс склоняется, наваливаясь на грудную клетку, хотя Чанбину и без этого дышать невозможно совсем, — тебе не кажется, что пора что-то поменять?       У Чанбина сейчас все мыслительные (и не только) процессы настолько заторможены, что спроси «дважды два», ответит «двадцать один», потому что именно столько веснушек находится на смуглых щеках Ликса. И думать о том, как и когда Чанбин удостоверился в этом факте, хочется меньше всего, а он и не думает — из последних сил шепчет «что?» и получает в ответ дыхание в ухо и тихо:       — Наши поцелуйчиковые отношения.       И хочется уверенное «нет» сказать, выкрикнуть, на лбу написать маркером перманентным. А вместо этого «да» выходит, прерывистое и какое-то ненормальное, потому что как можно в слове из трёх букв допустить столько ошибок — вопрос очень интересный. И Чанбин обязательно подумает над ним позже, как минимум тогда, когда Феликс не будет так часто дышать ему в шею и касаться губами.       И если бы не Феликс, Чанбин бы точно сошёл с ума, но только вот сейчас сойти с ума хочется от самого Феликса. Тот руками уже вовсю блуждает по торсу, губами ведёт дорожку смазанных поцелуев от уха, по линии челюсти и, чуть замешкавшись, останавливается на губах. Целует нежно, в контраст тому, что внизу творит: оттягивает резинку штанов и смыкает пальцы на возбуждении. Чанбин окончательно машет платочком здравому рассудку, когда первый хриплый стон срывается с его губ — жесты у Феликса быстрые, уверенные, и делает он настолько хорошо, что тягучее удовольствие в мгновение собирается внизу живота, завязывается узлом, ещё немного и Чанбин кончит позорно после двух минут дрочки, он судорожно тянется, перехватывая чужую руку.       Феликс притормаживает и смотрит с вопросом, облизывает губы часто-часто и заметно нервничает. А Чанбину плохо. Его уже ощутимо мутит, от мокрого языка, от пухлых влажных губ, от ладони, этой грёбаной ладони, которая двигаться снова начинает, и Чанбин, чертыхаясь, опять хватает Феликса за запястье. Тот выдыхает шумно и протяжно, но руку убирает, позволяя Чанбину хоть немного да передохнуть, дух перевести, ровно до того момента, как       Чанбин замечает что-то яркое в чужих руках и хмурится. У Феликса лента красная тренировочная, Чанбину уже хорошо знакомая, несколько свежих синяков от которой побаливают до сих пор, и прежде, чем Бин сообразить успевает, Феликс уже оттягивает и отпускает, больно ударяя по бедру. Чанбин шипит и готовит поток ругани на младшего, а тот снова латекс на себя тянет и бьёт теперь по груди, улыбается нахально, явно чувствуя своё превосходство, потому что Чанбин и пошевелиться не может под его весом, а затем сгребает чанбиновы запястья в охапку и заводит за голову, мгновенно связывая между собой и прикрепляя к спинке кровати.       У Чанбина цензурных слов не хватает, чтобы описать весь этот ёбаный пиздец, который происходит.       — Сегодня ты будешь послушным, хён, договорились? — Феликс приближается вплотную и дышит своей дурацкой клубникой, и губы свои дурацкие опять облизывает, и дрочит опять как-то по-дурацки. Чанбин только губу закусывает то ли от злости, то ли от удовольствия, взглядом мутным и расфокусированным наблюдает, как Феликс откидывает длинную чёлку со лба и сжимает собственный член через ткань штанов. Запястья натирает латексной тканью, наверняка следы останутся, мышцы тянет, но от небольшой боли удовольствие будто сильнее ощущается, и Чанбин вбивается в чужую ладонь, уже сам задавая темп, чувствуя себя при этом чокнутым извращенцем.       Чокнутым повёрнутым извращенцем.       Феликс ловит губами громкий стон и своё имя, когда Чанбин бурно кончает, прогнувшись в спине. Он приходит в себя спустя минуту, но адекватно мыслить всё ещё не в состоянии — только наблюдать сквозь полуприкрытые веки за Феликсом, который доводит себя до разрядки уверенными толчками в собственную ладонь. И выглядит он каким-то особенным, каким Чанбин его ещё никогда не видел: раскрасневшиеся пухлые щёки, сосредоточенный взгляд куда-то в сторону, сведённые к переносице брови. Думать о том, как выглядел сам Чанбин пару минут назад, не хочется.       И наверное он и правда позволяет младшему немного больше, чем следует. Но пока это никому не вредит, то пусть будет, решает Чанбин.       Феликс кончает, запачкивая постель семенем, и пьяно улыбается. Он переводит мутный взгляд на всё так же обездвиженного Чанбина, затем наклоняется и легко целует в уголок губ — Чанбину даже не по себе становится от таких нежностей, но он ничего не говорит, только ждёт, когда Феликс наконец ленту развяжет, пока кисти не атрофировались совсем. Ну или штаны подтянет обратно, потому что лежать вот так со всем достоинством нараспашку тоже занятие не из приятных, но Феликс хлопает его по плечу и сползает на пол, поправляя мятую футболку.       — Эй, ты развязывать меня не собираешься? — спрашивает Чанбин возмущённо, выкручивая руки из красной ткани.       — Ближайшие пару часов — нет, — у Феликса на лице широкая улыбка и взгляд из-под бровей. — Ты же обещал быть послушным, хён. А я... — он потирает подбородок, точно размышляя о чём-то, а потом щёлкает пальцами. — А я пойду уборкой займусь.       Феликс разворачивается и торопливым шагом выходит, оставляя Чанбина захлёбываться собственным гневом и сыпать проклятия в его сторону.