home alone

      — Хён, мы ушли! — звонкий голос слышится из прихожей, а через пару секунд мордочка Сынмина просовывается в дверную щель: — Сильно не скучайте тут, — он смеётся и едва успевает спрятаться от летящей в его сторону подушки. Смех слышится уже из коридора, к нему тут же присоединяется ещё один — хёнджинов, — и спустя несколько минут непонятной возни и копошения дверь общежития захлопывается с обратной стороны, позволяя Чанбину наконец выдохнуть.       Он переводит взгляд на Феликса — тот сидит в полуметре от него на полу, прислонившись спиной к дивану и обняв колени руками, и, кажется, слишком увлечён футбольным матчем, идущим по телевизору, чтобы заметить хоть что-то кроме дурацкого мяча. Чанбин понятия не имеет, когда и куда успели подеваться парни, но то, что кроме них с Феликсом в квартире никого не остаётся, замечает лишь в тот момент, когда улыбающиеся Сынмин с Хёнджином (по-видимому уже навеселе) сообщают, что «нужно прогуляться, хён, срочняк нужно, понимаешь», и благополучно сваливают в закат, хихикая над понятными лишь им шуточками.       Феликс смотрит футбол, в волнении ковыряет ногти и раздражает Чанбина до чёртиков.       И даже не своей идиотской привычкой (накрасить ногти глубоким чёрным в целях профилактики уже не кажется такой уж глупой идеей), а абсолютным безразличием ко всему вокруг. К Чанбину.       Чанбин соврёт, если скажет, что не привык к тактильности Феликса, мягким обнимашкам 24/7 и дыханию мальчика-коалы где-то у себя под ухом. Хоть он и пытается сделать наиболее отстранённый вид в такие моменты, дышать ровно, думать о чём-то постороннем, но между рёбер (не)приятно щемит, ноги подкашиваются и просто заберите-его-кто-нибудь-уже-нет-оставьте.       Феликс поднимается и куда-то уходит, но спустя полминуты возвращается с ведёрком мороженого в руках (шоколадное — Чанбину не нужно читать этикетку, чтобы знать это). Садится на прежнее место и уминает за обе щеки, в то время, как Чанбин не спускает с него недовольного хмурого взгляда из-под бровей, внутренне будто посылая сигналы. Удивительно, но они таки работают, и Феликс (с набитыми щеками, отчего в сотню раз сильнее походит на хомяка) поворачивает голову и смотрит, выгибая бровь, мол «чего надо?». Чанбин совсем немножко умирает в этот момент, но виду не подаёт — лишь едва заметно придвигается ближе, оказываясь почти на самом краю дивана, — и выпячивает нижнюю губу. Феликс растерянно хмурится, смотрит на пластиковое ведёрко в своих руках и:       — Фочешь тоше фто ли?       Чанбин сначала мотает головой «не хочу», а затем вдруг улыбается и усиленно кивает, кажется, раз пять. Феликс молча глядит на него, дожёвывая, потом переводит взгляд на экран телевизора, раздумывая о чём-то, тихо вздыхает и разворачивается к Чанбину всем корпусом, в то время как тот празднует свою маленькую победу, хихикая.       — На, — Феликс зачерпывает пол-ложки, пока Чанбин открывает рот и наклоняется, и в момент, когда мороженое почти что оказывается у цели, разворачивает ложку и с довольной моськой суёт себе за щёку.       Чанбин так и остаётся сидеть с раскрытым ртом, глядеть, как мелкий хитрюга жуёт его порцию, и думать о том, что попасться на такую банальную уловку — наверное, верх дебилизма. Но улыбающийся щекастый Феликс выглядит уж слишком мило, чтобы не простить ему всё на свете: кажется, если бы он решил забрать у Чанбина все деньги, переписать дом на себя, а самого его запереть в каком-то тёмном подвале, и вот так вот улыбнулся — Чанбин бы только махнул рукой, мол «всё нормально чувак, я совсем не против», и продолжил бы сидеть, хлопая влюблёнными глазёнками, как идиот.       — Только попробуй опять что-то выкинуть, — на второй ложке он всё же с опаской смотрит в сторону Феликса, но тот выглядит совершенно безобидно, чем усыпляет бдительность Чанбина.       — Скажи «ааа».       — Ааа, — как ребёнок повторяет Чанбин и тянется за мороженым, а Феликс… а чёртов Феликс снова кладёт эту чёртову ложку к себе в рот и громко ржёт. — Эй! — Чанбин едва ли не закипает, — ты совсем..!       Феликс резко поднимается, упирается руками в диван по обе стороны от него и за мгновение оказывается близко, нос к носу. Чанбин хочет снова возмутиться, хочет негодовать и крушить всё вокруг, но потом чувствует на губах что-то сладкое, и это не только губы Феликса.       Стоп, что?       Контраст горячего и холодного кружит голову. Феликс проталкивает мороженое языком и быстро отстраняется, пока у Чанбина глаза расширяются настолько, что почти выпадают из орбит, а в голове только бессвязный набор букв. А нет, постойте, ещё парочка нецензурных выражений, которые он тут же собирается озвучить, но ему не позволяет это сделать новая порция мороженого.       — Ну как, хён? Вкусно? — участливо интересуется Феликс, заглядывая в глаза. Чанбин глотает, ощущая сладкий шоколадный вкус на языке, и кивает. Действительно вкусно. И сладко. И хочется ещё, но не мороженого.       Феликс ухмыляется, слизывает с ложки и тянется к Чанбину — тот обвивает чужую шею руками и утягивает в поцелуй. Он получается развязным, мокрым и невероятно сладким. Феликс несильно прикусывает нижнюю губу, тут же проходясь по ней языком, мурлычет в поцелуй, когда Чанбин запускает пальцы в его волосы и сжимает. Чанбину очень хорошо, настолько, что всё вокруг перестаёт существовать в эту самую секунду, расплывается, исчезает, ведь Феликс в его руках такой тёплый, мягкий и поддатливый, а ещё прижимается сильнее, давая почувствовать всего себя, уничтожая даже крохотное расстояние между ними. Руки тянутся к краю футболки; Феликсу приходится отстраниться ненадолго, только чтобы успеть отставить ведёрко с мороженым на журнальный столик и самому избавиться от лишней одежды. Чанбин тоже не отстаёт: быстро стягивает футболку через голову и бросает куда-то в сторону. Он находит Феликса рядом, сидящим на диване и облизывающим губы, и думает, что это никуда не годится. Дальше он облизывает их сам.       Феликс нависает сверху и давит на плечи, вынуждая его откинуться на мягкую спинку, а сам скользит ладонями ниже, по бокам, очерчивая выступающие рёбра. Он дышит тяжело, прямо в губы, едва касаясь их в полупоцелуе, и не моргает уже целую вечность — впрочем, тут они с Чанбином похожи. Чанбин тонет в глубине чужих зрачков, не в силах прикрыть веки, трётся носом о нос и едва ли не шепчет всякие глупости от накатившей внезапно нежности. Феликс улыбается, будто без слов понимая все те сбивчивые комплименты, что роятся в чанбиновой голове, целует уголок губ, подбородок, шею, а рукой оттягивает резинку боксеров и высвобождает возбуждённый член. Чанбину всё ещё слишком хорошо, чтобы его останавливать — он хрипло стонет, когда пухлые губы обхватывают сосок, когда большой палец надавливает на головку, когда до безумия горячий язык проходится по коже, оставляя мокрые следы. Феликс прикусывает кожу на животе, оставляя несколько красных отметин, и опускается ниже. Чанбин приходит в себя только тогда, когда чувствует, как чужое дыхание обдаёт его член — с губ срывается едва слышное «о боже», а сердце начинает стучать втрое быстрее, чем обычно. Он сипит что-то неразборчивое в попытке остановить, но поздно. Феликс обхватывает сочащуюся головку губами и погружает в жаркий рот.       Выносите.       У Чанбина определённо точно случается сердечный приступ, но каким-то невероятным образом он остаётся жив.       Феликс берёт наполовину, рукой сжимает у основания и смотрит снизу вверх — от такой картины Чанбину совсем нехорошо и хорошо одновременно. Если бы ему хоть кто-то сказал, что в будущем его ждёт вид макушки Феликса у себя между ног, он бы ещё месяц назад купил гробик и закопал себя сам в ближайшем саду. На Аляске.       Но у Феликса во рту слишком жарко и влажно, он быстро двигает рукой и временами задевает зубами нежную кожицу, языком проходится по всей длине до основания, чем Чанбина до исступления доводит и мутных пятен перед глазами. Чанбин закатывает глаза, откидывает голову и подмахивает в такт, потому что терпеть больше невыносимо; ровно в следующее мгновение ощущение стенок рта исчезает вместе с движениями руки, и пока он пытается разлепить тяжёлые веки, чтобы взглянуть на Феликса, тот возвращается и снова берёт в рот. Чанбин глубоко вдыхает и едва не матерится от резкого контраста — член охватывает сумасшедший холод.       Феликс наблюдает за эмоциями, сменяющимися на чанбиновом лице, пока до того доходит, а потом не может сдержать ухмылку. Уже подтаевшее мороженое размазывается по члену, и он слизывает его вместе со смазкой, пачкая пухлые губы.       — Феликс, — зовёт Чанбин, чувствуя, что уже на грани, — Феликс, я…       Он не успевает договорить, как сильный оргазм накрывает его, сотрясая тело. Феликс принимает в себя, но не справляется, и половина смазки вытекает изо рта на обивку дивана — за это им наверняка достанется от Чана. Чанбин шепчет имя Феликса и до боли сжимает руки в кулаки.       Когда его взгляд проясняется, Феликс так же сидит на коленях и облизывает липкие губы.       — Прости, — он поднимает виноватый взгляд, — в следующий раз я буду аккуратней.       Чанбин задыхается от «следующего раза» и решает всё-таки прикупить гробик, на всякий случай. Он наклоняется, не сводя глаз с привлекательных губ, и тянется за поцелуем, на что Феликс как-то странно на него смотрит.       — Я же только что…       — Ты слишком сладкий. В следующий раз бери клубничное, — Чанбин смеётся и притягивает Феликса, целуя.