Гавань
2 мая 2018 г., 11:25
Тишина сдавливает голову. Сизые каменные стены обступают со всех сторон, и тени, пляшущие по ним, беззвучно смеются, дразня своей свободой.
Легко издеваться над той, у кого ничего не осталось, кроме обрывков прошлого. Ярче всего среди них имя — Илэйни.
И-лэй-ни.
Она катает его на языке, смакует каждый слог. Точно знает, что оно — её. Пробует вышёптывать в темноту, как заклинание: быть может, если повторить его достаточно раз, в голову придёт хоть что-то кроме?
Из пустоты выплывают женские голоса, зовут так ласково… Один низкий, густой, как расплавленный металл. Второй спокойный и мягкий: прохладный ветерок на щеках, шёлковая ладонь на лбу. Третий звенит и льётся, он — свет, он — золото, он — всё…
Стоит шевельнуться — голоса исчезают. Илэйни готова умолять на коленях, готова отдать всё что угодно, выменять на воспоминания тысячу агоний. Знать бы, у кого просить.
Здесь — не у кого. Стены и решётчатая дверь так же бездушны, как и она сама, а дреморы… дреморы ещё хуже. Одиночество режет изнутри рёбра, бьёт по пустому в груди: «Некого ждать. Не в кого верить».
У неё никого нет. Никого — и ничего; когда-то, несколько десятков жизней назад, была лютня, но её теперь нет тоже. Только кандалы, натирающие руки и ноги. Это уже почти не больно. Но забавно: плазма такая прозрачно-голубоватая, а кожа — светло-светло-бежевая… если этот цвет, конечно, называется именно так.
Цвета путаются уже давно. Она знает точно: чёрный — металл; голубой — пламя; серый и сизый — камень, а ещё кожа дремор. Дальше память уплывает. Вот, например, горящий над морем закат — это зелёный или синий? А листья в родном лесу?.. Иногда удаётся вспомнить. Не сейчас.
Тишина душит, обволакивает, поглощает. Скорее бы снова работать. В грохоте дэйдрических машин хотя бы не слышно черную пропасть, которая осталась у неё вместо себя…
Илэйни закрывает глаза и силится вспомнить, как звучит под её пальцами лютня.
***
Первое, что она слышит — звон металла о металл. Дреморы не утруждают себя даже пинками: зачем, если от лёгкого удара по прутьям пленные всё равно просыпаются? Забытьё Телавен поверхностное и чуткое; она вздрагивает, приходя в себя. Клетки стоят в ряд, и поднимать на смену начинают с краю; до неё ещё дюжины две, не меньше. (Время есть.) Кожа в неверном свете ледяного огня светлая и почти безжизненная, но нормального цвета — её цвета. Запястья и щиколотки стёрты уже давно. Крови не видно, только прозрачно-голубая плазма — такую же когда-то, в другой жизни, высекал из дэйдра её собственный меч. Раны саднят, но это хорошо: ощущает — значит, ещё жива. Телавен из Гильдии бойцов никогда не сдавалась так просто и не собирается начинать сейчас. Она перекатывается по каменному полу, оглядываясь на каджитку. (Та во сне лишь подёргивает хвостом; а тридцать две смены назад просыпалась вместе с ней. Плохо.) Отжимается: раз, два, три… Плазма не похожа на мыщцы: больше выносливости, меньше гибкости, сложнее предугадать реакцию. Интересно, как дреморы так живут? Хотя притупленная боль наверняка полезна в бою… …двенадцать, тринадцать… Кого-то охаживают хлыстом. Люди и меры так быстро выцветают и перестают реагировать на всё остальное. Телавен — не имеет права. У неё есть цель. …девятнадцать… Нельзя упустить момент, когда её клетка попадёт в поле зрения дремор. …двадцать один. Телавен падает лицом и грудью, делает вид, будто спала на животе. (Пару смертей назад выходило двадцать три отжимания. Ещё чуть-чуть, и она растечётся голубоватой лужицей в форме мера. Отвратительно.) Каджитка вздрагивает и открывает глаза, когда стучат по ближайшему к ней углу. Телавен поднимается, предлагает ей руку, тянет вверх. Оказывается перед дверью, прежде чем тюремщику приходится открывать рот и произносить короткое, но ужасно сложное, видимо, слово «раб». По крайней мере за это сегодня ничего не грозит; повторять собственную ошибку и вслух заявлять, что «рабом» она никогда не была и не будет даже через собственный труп, ей совершенно не улыбается. Приковать себя к общей цепи она позволяет так же безропотно. Машины с перегонкой камней душ справляются почти полностью. Почти. Полные залы пленных часами шлифуют их, подают аппаратам и достают готовые, почерневшие. Чтобы в них поймали других и привели в эти же залы — а также, подозревает Телавен, во множество других. Когда приводят их цепь, закончивших смену пленных собирают на другую. Телавен жадно вглядывается в каждого: не мелькнут ли тёмно-зелёные глаза или почти чёрные, как у неё самой, волосы? Илэйни такая маленькая, на голову ниже остальных — в Гавани почему-то почти нет других босмеров, — и в толпе её пропустить просто до невыносимости. Но она не имеет права. Она должна её увидеть. Она должна её найти. Маленькую, глупую, наивную Илэйни. Сестрёнку. Которую наверняка звали поиграть на лютне, а заманили — в Гавань. Которой нельзя оставаться здесь. Которой, как назло, нет в предыдущей смене. «Плевать, — говорит себе Телавен. Сжимает челюсти. — Их много». Как и коридоров, ведущих наружу (из ближайшей к ней двери — направо, налево, а потом прямо через зал и ещё раз направо). Они выберутся. Она выведет.
