Gap.

      После операции я то и дело засыпал и просыпался.       Когда только проснулся, чувствовал себя ужасно. В горле будто песок застрял, а в глазах повисла серая дымка. Я не мог ни вздохнуть по-нормальному, ни повернуться. В нос засунули длинную пластиковую трубку, от которой сильно жгло слизистую, но делать что-либо с ней запретили.       Засыпал я ненадолго и некрепко. Такой противный дневной сон, когда глаза слипаются, а мозг отказывает отключиться. Ко мне без конца заходили врачи и медсёстры проверить мое состояние.       Сначала у меня поднялась температура, потом было решено добавить другое лекарство в капельницу, затем поменять ее. Так у меня в палате постоянно было полно народу.       Я попытался открыть рот и сказать что-нибудь, но легкие тут же стянуло болезненным спазмом, а горло как ножом прорезали. Врач сказал, что ближайшие сутки мне надо молчать, ничего не есть и постараться не нагружать дыхательную систему. И как назло, у меня было так много вопросов. Я хотел спросить как Уэйд, где папа, что произошло.       Врач сообщил, что мне ещё повезло. С его слов мне удалось избежать худшего, а именно необходимости ставить трубку в горло, но ряд непростых процедур им провести пришлось.       А где-то через час после визита хирурга ко мне зашёл отец.       Я ждал что придёт папа. Я четко помнил слова Киллиана, я понимал, что папа в опасности, и что будь все в порядке, он был бы здесь с той секунды, как я открыл бы глаза.       Отец пытался сделать вид, что все в порядке и волноваться не о чем, но врать он не умел. Мы не могли пообщаться с ним нормально, потому мне пришлось писать в заметках на телефоне.       Скоро он признался, что папа ушёл из больницы. Что должен был остаться на обследование, в частности психиатрическое, но сбежал. Тогда я предложил найти его через телефон.       Когда отец ушел, я думал, что не смогу сомкнуть глаз. И все же организм оказался куда измученнее, чем я мог представить. Я отключился       Спустя ещё почти два часа меня разбудил осторожный скрип двери. Та открылась, и я увидел его.       В дорожной пыли, с царапиной на руке, уставшего, даже измождённого, с тяжелыми синяками под глазами.       Отец стоял сзади. Он коротко улыбнулся мне и закрыл дверь, оставив нас вдвоём.       Я открыл рот и тут же закрыл. Сердце забилось чаще, а в глазах задрожали слезы. Он здесь, он в порядке.       — Питер, — папа мгновенно ожил, он подошёл ко мне и сел на край кровати, не решаясь коснуться одеяла.       Я не смог сдержать эмоций. Я так волновался и после всего что было сегодня… хотя бы он был в порядке…       Слезы покатились по моим щекам, а горло защемило еще сильнее.       Он тут же стал мягко вытирать их, размазывая мокрую грязь по моему лицу. Я бы даже засмеялся, если бы мог.       — Ну-ну, я здесь… Все хорошо…       Я коснулся рукой его руки. Мне так хотелось поговорить с ним нормально, но от обычного вздоха я ощутил резкую боль в лёгких.       — Все уже нормально, — повторил он, — ты в безопасности, мы все теперь в безопасности.       Я опять попытался открыть рот, но вовремя опомнившись, дрожащими руками схватил телефон.       У меня все текли слезы. Все, что происходило эти недели, наконец вышло на поверхность, и все это наконец должно закончиться.       — Прости, малыш… — сказал он, но от его слов мне стало только хуже.       Я не винил его. Ни секунды, ни в чем, совсем ни в чем! Ни на секунду! Ни капли! Он не должен был извиняться!       «Почему ты не отвечал?» — нервно печатал я.       — Прости, — он посмотрел мне в глаза, — не думал, что вернусь.       «Тогда тем более!»       — Я не смог бы сделать то, что должен был, — честно сказал он, — все позади.       «Как Уэйд?» — я не мог не спросить.       — Медсестра сказала, ситуация тяжелая, но он справится.       «Прости меня»       — Нет, Питер, ты ни в чем не виноват. Я не смог…       Я ткнул телефон ему в лицо:       «Ты ни в чем не виноват.»       Он не ответил. Я понимал, что он ещё долгое время будет винить себя. Отец говорил, что у него сейчас явные проблемы с головой, но я надеялся, что хоть как-то смогу помочь.       — Ладно… — он слабо улыбнулся. — Мы ещё успеем обсудить, что случилось. Не хочу спорить, — сказал он, — все закончилось. Киллиан вот-вот будет арестован. За покушение на убийство он получит не меньше ста лет.       Я усмехнулся и тут же поморщился от боли во всем теле. По мне будто катком проехали. Почему-то и в горле, и в лёгких, и в животе, даже в ногах не было никаких сил.       — А мне придётся провести тут с тобой какое-то время, — сказал он осматриваясь, — вообще моя палата на другом этаже, но можем поселиться в одной, если захочешь.       Я снова едва не посмеялся.       — Я серьезно, — улыбнулся он.       «Ты точно в безопасности?»       — Да, Питер, мы все, — сказал он. — Абсолютно.       «Как отец?» — я сам не знал, почему спросил, может, лишь хотел продолжать разговор.       Он опустил взгляд.       — Роджерс в порядке. Испачкался немного, там… Расскажу, когда тебе можно будет смеяться, — сказал он, — а вообще, — он как-то совсем растерялся, — мы вроде, идем на свидание на днях…       «В смысле?» — это было трудно представить, по прошествии последних трех лет.       — В прямом, — он усмехнулся. — Поужинаем вместе, а там посмотрим. Если он сможет произвести на меня впечатление, я так и быть соглашусь на второе.       Я был готов взорваться от смеха и даже схватился за грудь. Взрослые мужики, а ведут себя как дети.       — Что смешного?       «Я не против» — вместо ответа написал я.       Он кивнул.       — Попробуем в этот раз по-другому, — добавил он. — Может что и получится.       После папа посидел со мной ещё какое-то время, и скоро его позвали на его собственное обследование.       Отец сказал с папой будет работать психиатр, что собственно неудивительно, учитывая, что он несколько лет находился под таким давлением, шантажом и угрозами. Я был рад, что он вообще согласился лечь в больницу. Для него это просто обследование, а психиатр заодно.

***

      К Уэйду мне разрешили зайти только через полторы недели. Он не был в коме, но и не был в сознании. Он постоянно спал. Врач сказал, что это пойдёт ему на пользу, что он как раз должен отдыхать, отсыпаться и восстанавливаться.       Я осторожно открыл дверь, отчасти потому что не хотел шуметь, отчасти потому что сам был на удивление слаб. Медсестра сказала, это эффект постоянного лежания и мощных антибиотиков.       Уэйд лежал под одеялом, с закрытыми глазами уставившись в потолок. Все открытые участки его тела были забинтованы, а к лицу прилипла кислородная маска.       А хуже того, я увидел небольшой черненький экранчик сбоку, по которому как в кино, бежала зеленая тоненькая полосочка, обращавшаяся в зигзаг на середине и тихонечко пищавшая.       Я совсем аккуратно сел на краешек его постели. Я боялся прикасаться к бинтам, понимая, что под ними сильные ожоги. Я думал, вдруг ему будет больно?       Так я заходил к нему каждый день, пока не заметил кое-что странное.       Поза Уэйда менялась, иногда он мог даже подвигаться при мне, и я заподозрил что-то неладное.       — Уэйд? — прохрипел я. Мне все ещё нельзя было много говорить и есть твёрдую пищу.       Я снова увидел кроткое шевеление под одеялом. Он не спал.       Но и не поворачивался.       Я подошёл ещё ближе.       — Как ты? — также тихо спросил я.       Но в ответ снова тишина. Это пугало меня куда сильнее чем любая мафия. Я не мог понять в чем дело.       — Уэйд? — грустно сказал я и сел на стул возле постели. — Хотя бы кивни… — продолжил я, подумав, что может, у него тоже какие-то проблемы с гортанью.       Но он перестал шевелиться.       Я едва ощутимо коснулся его плеча. Тогда он наконец пошевелился.       — Уэйд?       Он что-то пробурчал. Я посмотрел на его забинтованные руки. К левой была присоединена капельница. Я задержал взгляд на зеленом хвостике катетера. Интересно, что они ему вливают?       За эти дни даже мне ставили капельницы два раза в сутки. Как ни странно, один раз, когда я зашёл к папе, он тоже был под капельницей, при том, что физических недомоганий ему не диагностировали (серьезных). Начинавшееся истощение организма предотвратить удалось. Так что ему просто ставили витамины и сахар.       Что ставили Уэйду? Мне было интересно, потому что у его бутыли была другая форма. Она была вытянутой и плоской.       Наконец он запоздало повернулся.       Из-за того, что его голова была вся забинтована, я не мог определить его эмоции. На меня смотрели лишь несколько дырочек, в двух из которых были его заспанные голубые глаза.       — Тебе можно говорить? — прохрипел я, наклоняясь к нему.       — Никто не запрещал… — он огляделся вокруг, будто до этого был в каком-то трансе.       — Как ты? — я мягко положил руку на его, я не был уверен что через такой плотный бинт он хоть что-то почувствует.       — Дерьмовенько, — он совсем медленно повернул голову, — но стало чуть-чуть получше.       Я улыбнулся. Я знал, что у него по всему телу сильнейшие ожоги, и понимал, что на поправку уйдут месяцы, но я был рад видеть его хотя бы не совсем подавленным.       Впрочем, веселым он тоже не был.       — Как давно ты пришёл в себя?       Он задумался.       — Позавчера первый раз, — сказал он. — Сегодня утром заходил Фьюри.       — Правда? — я удивился. — Что он хотел???       — Сказать какой я молодец, — он глухо кашлянул, — хвалил меня. Предлагал работу, как меня выпишут.       — Серьезно?! — я аж подскочил.       — Только морока такая, сначала стажировка и обучение… Никогда не любил мексиканский язык…       — Испанский, — с улыбкой поправил я.       — Вот черт, еще испанский?!       — И ты согласился?       — Я сказал, что подумаю, — серьезно ответил он. — Не люблю, когда мне приказывают, так у меня свой бизнес, работаю на себя, а здесь…       Я засмеялся. Он тоже вроде как улыбнулся.       — Питер?       — А?       — Сам-то как?       Я пожал плечами.       — Ем мороженное каждый день по три раза, мне удалили гланды заодно. А так, более менее. Каникулы начались пораньше.       Мне так хотелось обнять его и поцеловать, но сейчас это могло бы быть для него болезненно. Потому я сдержался.       — Как папа Тони?       Я сразу засмеялся, вспомнив его.       — Ему поставили двенадцать психиатрических диагнозов… паранойя, клиническая депрессия, клиническая тревожность, и так далее.       — Кто бы сомневался…       — Так что он сейчас в соседнем корпусе, по настоянию отца. В теории ему необязательно было ложиться, но на всякий случай решили перестраховаться. Тем более у него могут быть галлюцинации.       — Воу…       — Ага. В итоге мы с ним никогда столько не общались как сейчас. Мы почти посмотрели все Звездные войны и Стартрек, дальше Властелин колец.       — А что с… — он зажмурился, — что с Киллианом?       — Он под следствием, обвиняемый в покушении на убийство, шантаже, угрозах, организации убийства, ОПГ, распространении наркотиков и там ещё пара пунктов, так что ему не меньше ста лет дадут.       — Значит через сто лет снова будет такое веселье?       — Нехорошо так говорить, но…       — Да ладно, он не доживет.       — Надеюсь, — усмехнулся я.       Я снова осмотрел его. Я видел, что хотя Уэйд и пытался казаться беззаботным, он был куда задумчивее чем обычно. Может это была физическая боль, может, он был в раздумьях по поводу работы, я не мог сказать наверняка.       — Что будешь делать дальше? — спросил он.       — В смысле? Учиться, поступать в колледж, а что ещё???       — В прямом. Тут… — он дёрнулся, будто попытался устроиться поудобнее, и я тут же стал помогать ему поправлять подушку. — Да ты прям хозяюшка…       — Приходится, так о чем ты?       — О нас, — он посмотрел на меня удивительно серьезно и с немалой толикой грусти. — Не будем тянуть, ты ведь понимаешь, что именно произошло.       — Ты спас меня, — спокойно сказал я. — Уэйд, я жив только благодаря тебе. И я счастлив, что ты тоже в порядке.       — Я не в порядке. И вряд ли буду.       — Что?       — Питер, сейчас я для тебя все тот же Уэйд, просто забинтованный, но когда бинты снимут…       — Даже не начинай! — резко сказал я.       Он уставился на меня, не ожидая такой бурной реакции.       — Пит, это…       — Да мне наплевать, как ты будешь выглядеть! — я даже разозлился. — Ты поэтому меня игнорировал? Уэйд! Мне все равно. Хватит того, что это просто ты…       — Ты уверен, что понимаешь…       — Видимо понимаю, и понимаю больше тебя. Куда больше!       — Ну ладно-ладно, не ругайся, — он наконец слабо улыбнулся. — Просто ты ещё не знаешь масштаб проблемы…       — Ты жив, а остальное фигня, — махнул рукой я. — И кстати, — я улыбнулся, вспомнив кое-что.       — А?       — Как думаешь, когда тебе разрешат выходить отсюда?       — Я открыл глаза два дня назад, и слово «ходить» пока откладывается.       — Джонни пригласил моего «парня-секретного-агента» на матч в конце августа.       Он на пару секунд застыл.       — Меня?       — Да, — я огляделся, — у меня нет других парней секретных агентов.       — Нет, ты серьезно?       — Да, абсолютно.       — У меня есть три месяца на поправку. Думаю, я успею.       — Уж постарайся, — усмехнулся я.       В итоге проводить время в больнице мне стало даже весело. Тут был Уэйд, с которым мы могли дурачиться целыми днями, и папа, который из жалобы на психолога мог устроить целый стендап.       Отец тоже заходил довольно часто, всегда с Джонни.       Мелкий носился по коридорам больницы, перебегая из одного корпуса в другой, чем немало раздражал врачей.       Они с Уэйдом удивительно хорошо нашли общий язык.       Но отдельным мучительным развлечением было наблюдать за моими родителями.       Папа особо не рассказывал, да и я не решался спросить, как обстоят дела, но того, что видел, было достаточно. Хотя это и было странно.       Мне просто требовалось время, чтобы свыкнуться с тем, что они готовы друг друга простить.       А может я сам просто все еще злился на них обоих за что-то.       И тем не менее иногда они ходили на свидания. Не на ужины, а именно на свидания, потому что мой отец никогда не звал папу на ужин. Он говорил: «пойдешь со мной на свидание?». И тут я начал понимать, почему у папы могло не сложиться со Стрэнджем. Мой отец был решительным по жизни и решительным касательно отношений, мистер Стрэндж явно осторожничал с моим папой, тот мог принять это за неуверенность. Но если честно, чтобы с ним не осторожничать, надо быть безумцем.       В любом случае, они ходили на свидания. Иногда отец приносил цветы, отчего вздыхали медсестры, а папа только воротил нос.       Когда они приходили с Джонни, не раз он мог оставить мелкого со мной и с Уэйдом, а сам пойти к папе. И тем не менее, как мне однажды сказал отец, они в буквальном смысле начали сначала, и потому, оставаясь вдвоем, они просто общались. Им было о чем поговорить, спустя почти три года.       Уэйд находил это забавным, он часто подшучивал над ними, а с папой, думаю, у них появились общие шутки. Я был рад, что они сошлись, и был рад, что Уэйду это нравилось.       Меня выписали через десять дней, папа в тот же день написал отказ от лечения и сказал, что продолжит дома. Ему надавали целую гору лекарств и наказали мне следить, чтобы он вовремя их принимал.       Уэйд же мог теперь хотя бы сидеть.       А через еще пару дней, уже в разгар школьных каникул, ему сняли бинты с лица.       Это было, если честно, хуже чем я представлял. Гораздо хуже. Но медсестра сказала, что станет получше, когда раны заживут совсем, и останутся лишь мятые шрамы. Уэйд тоже заметил, что мне немного не по себе. Он неловко посмотрел на себе в зеркале.       — Не фонтан…       Я слабо улыбнулся.       — Брутальненько…       Он непрерывно смотрел на себя.       — Ничего страшного. В этом что-то есть…       — Питер, — он повернулся ко мне, — если мы будем спать вместе, и ты проснешься ночью и увидишь это, какая у тебя будет реакция?       Я усмехнулся и совсем осторожно коснулся его подбородка, обходя пальцами, покрытые жесткой коркой шрамы. Да, мне самому нужно будет время, чтобы привыкнуть, но ведь это все тот же Уэйд. Уэйд, который пострадал, спасая меня, Уэйд, который всегда со мной, и которого я люблю.       Я аккуратно поцеловал его, чувствуя губами один из шрамов прямо у него над губой.       Я буквально чувствовал его удивленный взгляд и сразу его забинтованные руки за своей спиной. Сесть к нему на колени я не мог, а потому забрался к нему на кровать, расставив ноги по сторонам.       Он прижал меня к себе и поцеловал меня в ответ, иногда морщась от стянутой кожи.       Он потянул меня на себя, пытаясь уложить на кровать, и вскрикнул.       Я тут же отлетел от него.       — Что такое?       Уэйд скривился от боли.       — Спина… — он потянулся рукой к пояснице и снова зашипел. Ожоги заживают долго, и неудивительно, что до сих пор у него все болит.       — Ладно, — я засмеялся, у него тоже поднялось настроение, — продолжим, когда сможешь ходить на своих ногах.       — Может пораньше? — с надеждой спросил он.       — Ну, или когда не будешь кряхтеть от одного прикосновения.       — Уже лучше, — он улыбнулся. Я видел, как у него светились глаза от понимания, что его вид меня не отталкивает.       Еще через две недели Уэйду разрешили иногда покидать больницу.